«Он твой враг. Он твой тюремщик. Он пёс, которого натравили на тебя. Думай о нём так. Только так».
Она повторяла это, уставившись в потолок.
За ширмой едва слышно скрипнули половицы. Он сменил позу.
Эля повернулась на бок, спиной к ширме, спиной к нему. Натянула одеяло до ушей. Закрыла глаза.
Она знала: он там. Слышит. Ждёт.
И от этой мысли невозможно было уснуть. Но ещё невозможнее, представить, что он уйдёт.
_____
На седьмой день она переписала надпись на ширме.
Старая,«ПСАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН» , показалась ей слишком мягкой. Слишком вежливой. Слишком человеческой.
Эля взяла карандаш, зачеркнула её жирными линиями и вывела ниже, печатными буквами, давя на грифель так, что он сломался:
«ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».
Потом подумала и дописала в самом низу, уже не печатными, прыгающим, злым почерком:
«Ты всё равно здесь. Ты всё равно дышишь. Ты всё равно ЧУЖОЙ».
Она отступила от ширмы, посмотрела на свою работу. Стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.
А потом она услышала, сквозь шёлк, сквозь ненависть, сквозь страх, как он прочитал надпись. Она не видела его лица. Она не слышала его голоса. Но она знала: он прочитал.
Прочитал и ничего не ответил.
Потому что ему было всё равно? Или потому что он знал: это правда?
Эля не стала искать ответ. Она забралась в постель, повернулась спиной к ширме и закрыла глаза.
Чужой.
Он был чужим. И она поклялась себе, что он останется чужим навсегда.
_____
За ширмой, в темноте, Герман смотрел на свежую надпись. Буквы плясали перед глазами, карандаш рвал шёлк, оставляя зазубрины.
«ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».
Он прочитал. И ничего не ответил.
Потому что она была права. Потому что он сам так решил. Потому что оставаться чужим, единственное, что он мог для неё сделать.
Но когда она уснула, он слышал, как выровнялось дыхание, как затихли всхлипы, он позволил себе одну-единственную мысль. Запретную. Опасную. Ту, от которой имплант предупреждающе завибрировал где-то в основании черепа.
«Когда-нибудь она узнает. Когда-нибудь она поймёт, что я терплю это не ради неё. И тогда она возненавидит меня ещё сильнее. За то, что я использовал её. За то, что она была для меня только ступенью».
Он закрыл глаза. Имплант пискнул дважды, предупреждение.
Он усмирил мысли. Выровнял пульс. Снова стал пустым.
Так было проще.
Так было надо.
Так было правильно, для них обоих.
Глава 2. Клетка
Окно было единственным, что осталось от прежней жизни.
Не само окно, заколоченное, с намертво вбитыми в пазы рамами, а то, что за ним. Небо. Ветка старого дуба, которая царапала стекло в ветреные ночи. Кусочек сада, запущенного и чужого, но всё ещё живого. Птицы.