А у него была причина терпеть.

Имя.

Он держал его в голове, как занозу под ногтем, мучительно, постоянно, невозможно забыть. Человек, который сделал это с его лицом. Который держал его за горло и смеялся, пока нарезал кожу на лоскуты. Который оставил его подыхать в канаве, но не рассчитал. Недооценил.

Герман выжил. Герман выбрался. Герман искал его семь лет и не находил. А теперь Клан дал ему шанс.

«Выполни контракт идеально, и имя будет твоим».

Ради этого он будет стоять за ширмой. Ради этого он будет терпеть её истерики, её приказы, её презрение. Ради этого он будет носить намордник и делать вид, что ему всё равно.

Хотя ему было не всё равно.

Вот что пугало его самого. Ему было не всё равно. Уже на третий день он поймал себя на том, что прислушивается к её дыханию не как охранник, а как... кто? Он не знал. Он запретил себе заканчивать эту мысль.

Имплант в позвоночнике предупреждающе пискнул.

Герман перевёл дыхание. Медленнее. Глубже. Мысли в сторону. Думать о ней нельзя. Даже так. Даже просто как о человеке.

Он переключился на другое. На шрамы. Их было много, старых, побелевших от времени, и свежих, розовых, ещё стягивающих кожу. Каждый шрам что-то значил. Тот, что шёл от виска к подбородку, нож в драке на ринге. Тот, что звёздочкой растянулся на левом плече, ожог от кислоты. Тот, что на рёбрах, цепь, которой его тащили по бетонному полу.

И лицо. Месиво, которое когда-то было лицом.

Он помнил каждую секунду той ночи. Помнил запах, железа и мочи. Помнил свет, одинокую лампочку под потолком. Помнил голос, скрипучий, довольный, напевающий что-то под нос, пока резал. И главное, глаза. Маленькие, тёмные, почти без ресниц. Глаза человека, который делал это не потому что должен был, а потому что любил.

Когда-нибудь Герман посмотрит в эти глаза снова. И тогда намордник будет не нужен. Потому что зверь, которого он держит внутри, вырвется наружу и сделает то, для чего его создали.

Ради этого стоило стоять здесь. С ней. За ширмой. Слушать её приказы. Терпеть.

_____

На пятый день Эля сломалась.

Внезапно. Без предупреждения. Просто стояла у туалетного столика, смотрела в зеркало и вдруг поняла, что больше не узнаёт своё лицо. Щёки впали. Под глазами тёмные круги. Губы обветрились. Белое платье, которое она так и не сняла (переодеться было не во что, а от принесённых чужих платьев тошнило), пожелтело на подмышках, помялось, покрылось пятнами.

Она была грязной. Пленной. Чужой самой себе.

Эля схватила с туалетного столика серебряную пудреницу, единственный тяжёлый предмет в комнате, размахнулась и швырнула в стену.