Он мог стоять за дверью, мог войти (если бы она разрешила), но ширма отсекала его. Делала невидимым. Почти несуществующим.

Эля закончила расставлять ширму, отошла на шаг, полюбовалась делом рук своих. Затем достала из шкатулки (единственное, что ей позволили взять из дома, старая музыкальная шкатулка с балериной внутри) карандаш и написала на шёлке, прямо поверх вышивки, крупными печатными буквами:

«ПСАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН».

Глупо. Детский сад. Но ей стало легче. Хотя бы на минуту.

______

Вечером, когда принесли ужин, Эля велела прислуге поставить столик за ширмой, на «собачьей половине». Женщина молча выполнила приказ. Эля поела в постели, суп, хлеб, вода. Теперь она не слышала его дыхание, или ей казалось, что не слышала.

Ложь. Она всё равно прислушивалась.

— Ты можешь войти.

Он вошёл. Остановился за ширмой. Эля видела только его силуэт сквозь тонкий шёлк: высокий, плечистый, неподвижный. Намокшая от дыхания сталь поблёскивала в полумраке.

— За ширму не заходить, — отчеканила Эля, сидя на кровати с прямой спиной. — Твоя половина, от двери до павлинов. Моя, от павлинов до стены. Ты не переступаешь границу. Ты не смотришь в мою сторону. Ты вообще не дышишь в мою сторону. Вопросы?

— Нет.

— Тогда иди. Стой там.

Силуэт за шёлком отступил к двери. Замер.

Эля откинулась на подушки. Уставилась в потолок. Полная тишина. Он стоял на своей половине и молчал. Она лежала на своей и ненавидела его. Ненавидела не за то, что он делал. А за то, что он ничего не делал. Просто был.

Чужой. В её комнате. В её жизни. В её тишине.

______

Он стоял за ширмой, прислонившись спиной к двери, и думал.

Это было его единственное развлечение, думать. Без книги. Без телефона. Без собеседника. Только мысли, и бесконечные часы тишины, в которые он погружался, как в тёмную воду.

Сейчас он думал о ней.

Маленькая сучка.

Первые дни он повторял это как заклинание, каждое утро, пока застёгивал намордник. Но с каждым днём заклинание работало всё хуже и хуже. Потому что она не была сучкой. Она была напуганным ребёнком, который пытается казаться сильным. Который ставит ширмы, пишет дурацкие записки, кричит по ночам и плачет, думая, что он не слышит.

Он слышал.

Он слышал всё. Каждый всхлип, каждый стук сердца, каждый шорох простыней, когда она ворочалась без сна. Он мог бы сказать ей: «Ты не одна, я здесь, я не дам тебя в обиду». Но это было бы ложью. Он и был её обидой. Он был частью её тюрьмы. Он был псом, которого натравили, и неважно, что самого пса посадили на цепь.

Она правильно написала:«ЧУЖОЙ».

Он повторял это слово чаще, чем «маленькая сучка». Чужой, значит, безопасный. Чужой, значит, неопасный. Чужой, значит, не человек. Если она будет видеть в нём человека, всё станет сложнее. И для неё, и для него.