— Я не ненавижу тебя, — прошептала она, проваливаясь в темноту. — Не ненавижу...
_____
Фургон выехал за ворота.
Герман лежал на холодном металлическом полу, прикованный цепью к скобе. Каждая выбоина на дороге отдавалась болью в сломанных рёбрах. Но он не думал о боли.
Он думал о её крике.
«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!»
Он закрыл глаза. И впервые за три месяца, впервые с того дня, как он надел намордник, он позволил себе поверить. Не в чудо. Не в спасение. Просто в то, что есть на свете человек, который не ненавидит его.
Этого было достаточно.
Фургон увозил его в неизвестность. В бойцовскую яму. В новую клетку. В новую жизнь, которая, скорее всего, окажется короткой.
Но он улыбался.
Под намордником, в темноте, один, избитый и сломанный, он улыбался. Потому что впервые в жизни кто-то кричал ему вслед не проклятия. Кто-то хотел, чтобы он вернулся.
«Я найду тебя» , — сказала она.
И он поверил.
_____
Эля очнулась в своей комнате. Белый потолок. Белые стены. Белая пустота. За окном смеркалось. У двери стояли новые церберы, она слышала их дыхание. Чужое. Не его.
Она села на кровати, обхватив колени руками. В голове гудело от успокоительного, но мысли были ясными. Кристально ясными.
Она помнила всё. Подвал. Кровь. Его глаза. Его хрип. Его слова:«Я соврал».
И свой крик.
«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!»
Это была правда. Самая страшная правда в её жизни. Она не ненавидела его. Она...
Она зажмурилась. Нет. Это слово пока нельзя. Пока рано. Пока он там, а она здесь.
Но она найдёт его. Чего бы это ни стоило.
Она встала, подошла к столу. Взяла чистый лист бумаги, ручку. Написала одну фразу, ту, которую никогда не посмела бы сказать в лицо. Свернула листок вчетверо, спрятала в книгу.
Когда-нибудь. Она передаст ему это. Когда-нибудь.
А пока она будет ждать. И готовиться. И копить силы.
Потому что Герман научил её одному: даже зверь в наморднике может быть человеком. Даже в клетке можно оставаться собой. Даже в аду можно найти что-то, ради чего стоит жить.
Она нашла.
И она его не отдаст.
Никому.
ЭПИЛОГ: ЗВЕРЬ В ЯМЕ
Три месяца спустя. Подпольная бойцовская яма на окраине портового района.
Воздух здесь был спёртым, влажным, пропитанным потом, кровью и дешёвым табаком. Факелы на стенах чадили, отбрасывая на бетон дрожащие тени. Толпа, человек пятьдесят, не меньше, орала, топала ногами, свистела. Они пришли смотреть на смерть. Они платили за это деньги.
Герман стоял в центре клетки.
Намордник снова был на нём, новый, с более толстыми прутьями, с двойным замком на затылке. Ошейник, без электроники, просто стальной обруч с цепью. Цепь тянулась к кольцу в стене, оставляя ему ровно столько свободы, чтобы драться, но не чтобы сбежать. Его тело покрывали новые шрамы поверх старых. Рёбра, сломанные два месяца назад, срослись неправильно и ныли в сырую погоду. Пальцы на левой руке после перелома сгибались не до конца. Спина, там, где дубинка оставила пятьдесят отметин, зажила грубыми рубцами. Но он всё ещё был жив. Всё ещё дрался. Всё ещё ждал.