Эля зажала рот рукой.

— Пять минут, — сказал кто-то за спиной, и дверь закрылась.

Она осталась с ним один на один.

— Герман... — выдохнула она, подходя ближе.

Он поднял голову. Медленно, с трудом. Глаза над намордником были залиты кровью, но она видела, он смотрит. Он видит её.

— Уходи, — прохрипел он. — Не смотри.

— Заткнись, — сказала она и сама удивилась тому, как жёстко это прозвучало. — Заткнись и не говори мне, что делать.

Она подошла вплотную. Протянула руку, коснулась его груди, там, где не было крови. Кожа была горячей. Он дёрнулся, цепи звякнули.

— Эля, разряд...

— Мне всё равно.

Разряда не было. То ли система была отключена на время наказания, то ли что-то сломалось. Она не знала. Ей было всё равно.

— Кто это сделал с тобой? — спросила она.

— Какая разница.

— Я спросила, кто.

— Приказ Главы. Это не важно.

Она провела пальцами по его плечу, по шее, туда, где намордник впивался в кожу. Он вздрогнул, но не отстранился. Или не мог.

— Я вытащу тебя, — сказала она. — Я поговорю с Главой. Я сделаю что угодно. Я...

— Не надо.

— Что?!

— Не надо, — повторил он, и в его голосе была такая усталость, что у неё сердце разорвалось. — Так лучше. Меня переведут. Ты получишь нового цербера. Нормального. Который не будет...

— Который не будет что?

— Который не будет тебе дорог.

Эля замерла. Слова повисли в воздухе, и ей показалось, что они светятся в темноте подвала, как раскалённая проволока.

— Ты мне не дорог, — сказала она глухо. — Ты мне никто. Помнишь? Ты сам сказал.

— Помню.

— Тогда почему...

— Потому что я соврал.

Он смотрел ей прямо в глаза. Впервые прямо, не отводя взгляда. И она увидела то, что он прятал всё это время. Не пустоту. Не злобу. Не животное. Она увидела человека. Израненного, изломанного, запертого в клетку из стали и правил. Но человека.

— Ты дурак, — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты полный дурак, Герман.

— Знаю.

— Надо было бежать. Когда я болела. Когда я просила посидеть. Когда я взяла тебя за руку. Надо было бежать.

— Я не мог.

Она всхлипнула. Потом ещё раз. А потом слёзы хлынули, неудержимо, горячо. Она уткнулась лбом в его плечо, вжалась в избитое тело, не думая о крови, о грязи, о том, что кто-то может войти.

— Я не хочу другого, — сказала она сквозь слёзы. — Я не хочу никого другого. Я тебя... Я тебя...

— Не говори этого, — оборвал он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Не говори.

— Почему?!

— Потому что если ты скажешь, я не выдержу.

Она подняла голову. Посмотрела в его глаза. И промолчала. Потому что поняла: он прав. Если она скажет это сейчас, он сломается окончательно. А ему ещё держаться. Ему ещё жить.