Дверь закрылась.
_____
Он остался в гостиной. Смотрел на догорающие угли. Намордник нагрелся от дыхания. Он сидел неподвижно, держа в памяти ощущение её пальцев на своей руке. Тепло. Лёгкость. Почти невесомость.
Она сказала: «Я больше не боюсь».
Она сказала: «Ты человек».
Она сказала: «Зверя не ревнуют».
Она сказала: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение».
Он сжал и разжал кулаки. Встал. Подошёл к её двери. Опустился на пол. Прислонился спиной к косяку. Закрыл глаза. За дверью было тихо, она не спала, он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.
Они молчали. Она в своей постели. Он на полу у её двери. Между ними дерево и намордник. И три слова, которые он не мог сказать.
Я вернулся к тебе. Не в особняк. К тебе.
Он не сказал это вслух. Но подумал, впервые за долгое время. Ошейник молчал. Может быть, мысли ещё не были под запретом. Может быть, система дала сбой. А может быть, тот, кто создавал правила, просто не предусмотрел, что цербер способен на такое.
Оба делали вид, что этого разговора не было.
Но она больше не ставила ширму. А он больше не считал шаги до её двери. Он просто знал: она здесь. И она больше не боится.
Этого было достаточно.
Почти.
Глава 15. Искра
Три дня после её возвращения прошли в тишине.
Они не говорили о том разговоре. Ни о наморднике, ни о ревности, ни о том, что она сказала напоследок: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение». Днём они существовали по старому протоколу: он стоял у двери или у стены, она читала у окна или играла на фортепиано. Вечером чай. Два стакана. Один для неё, один для него. Она ставила их молча. Он пил через трубочку молча. Но стакан теперь выставлялся на стол одновременно с её собственным, не «лишний», не «случайно». Просто чай. Для него.
Он замечал и другие мелочи. Она перестала вздрагивать, когда он двигался. Перестала просить его выйти, когда ела. Один раз, проходя мимо, едва не коснулась его плеча, одёрнула руку в последний момент, но сам жест, сам порыв был новым. Неуставным. Человеческим.
Он ничего не говорил. Запоминал.
Смотритель особняка дважды вызывал его для проверки ошейника. Подключал приборы, считывал логи. Разрядов не было. Нарушений не было.«Чисто, — говорил он с ноткой разочарования. — Но расслабляться не советую. Церберы, которые расслабляются, долго не живут» . Герман кивал и возвращался на пост.
Ночи были хуже.
Эля спала плохо. Он слышал это каждую ночь: она ворочалась, вздыхала, иногда вскрикивала во сне. После поездки к Романовым стало хуже. Кошмары. Она просыпалась по два-три раза за ночь, задыхаясь, и потом долго лежала без сна. Он стоял за дверью и слушал. Слушал, как она пытается успокоить дыхание. Как наливает воду из графина. Как шепчет что-то, молитву или проклятие, он не разбирал слов.