Эля свернулась калачиком. Подтянула колени к груди. Одеяло натянула до подбородка. Её лицо в лунном свете из окна казалось совсем бледным, почти прозрачным. Глаза блестели, не высохли ещё.

— Ты сидел там, — прошептала она. — В моём сне. Ты стоял и смотрел, как они уводят меня. Я кричала тебе: «Помоги!» А ты не двигался.

— В реальности я двигаюсь.

— Я знаю. Но во сне нет. Во сне ты всё ещё тот цербер из первого дня.

Герман смотрел на неё. Лунный свет падал на его намордник, и прутья отбрасывали тени на лицо, клетка в клетке.

— Я не тот цербер, — сказал он.

— Я знаю. — Она помолчала. — Когда ты стал другим?

— Не знаю. Может, когда ты заболела. Может, когда ударила меня в грудь. Может, когда сказала, что я трус. После этого.

— Ты не трус. Я тогда злая была. Ты самый смелый из всех, кого я знаю.

Герман издал короткий смешок, глухой, похожий на кашель.

— Смелый? Я стою и смотрю, как тебя лапает чужой мужик. Я трахаю шлюх, чтобы забыть тебя. Я ношу намордник, потому что боюсь себя. Это не смелость. Это трусость.

— Смелость, это не отсутствие страха. Это когда боишься, но всё равно делаешь, — она смотрела на него из-под одеяла. — Ты боишься. Постоянно. Я вижу. Но ты всё равно здесь. Ты всё равно приходишь, когда я кричу. Ты всё равно сидишь в углу на стуле, хотя мог бы стоять за дверью. Это смелость.

Герман не ответил. Он смотрел в пол. Пол был деревянный, старый, с вытертыми дорожками. Сколько людей ходило здесь до них? Сколько церберов сидело на этом стуле? Сколько подопечных кричало по ночам?

— Расскажи мне, — сказала она. — Что тебе снится?

— Мне не снятся сны.

— Врёшь.

— Церберы не лгут.

— Ты не цербер. Ты сам сказал.

Он поднял глаза. Она смотрела на него, уже не со страхом, не с жалостью. С упрямством. С тем особым упрямством, которое он узнал за эти недели: когда она решала что-то узнать, она не отступалась.

— Мне снится яма, — сказал он. — Подпольная. Где я дрался до того, как меня взяли в Клан. Там нет света. Только факелы по стенам. Земля под ногами мокрая от крови. Не только моей. Я дерусь. Голыми руками. Иногда убиваю. Иногда убивают меня, но я не умираю, просто продолжаю драться. И так всю ночь.

Эля слушала молча.

— Это страшно? — спросила она.

— Нет. Страшно, это когда в яме появляешься ты.

Она замерла.

— Я?

— Да. В последнее время. Ты стоишь у края ямы и смотришь вниз. Ты в белом платье. Чистая. А я в грязи, в крови. И ты протягиваешь мне руку. А я не могу её взять. Потому что если возьму, испачкаю.

В комнате стало тихо. Только часы в холле, далёкие, глухие. И дыхание. Его. Её.