— И что ты делаешь? — спросила она. — Во сне?

— Я просыпаюсь.

Эля села на кровати. Одеяло сползло с плеча. Лунный свет лёг на её ключицу, на тонкую бретель сорочки.

— А если бы ты не проснулся? Если бы сон продолжался?

— Я не знаю.

— Знаешь.

Герман сжал кулаки. Перчатки скрипнули.

— Я бы взял твою руку. И испачкал бы тебя. И ты бы перестала быть чистой. И это было бы худшее, что я мог сделать.

Эля медленно покачала головой.

— Ты не понимаешь. Я уже не чистая. Меня трогали. Осматривали. Раздевали. Гладили. Целовали в шею и называли своей. Я не чистая. Я грязная. Может быть, даже грязнее тебя. Ты хотя бы сам выбираешь, с кем спать и когда. А за меня всё решили.

Герман смотрел на неё. Лунный свет на ключице. Тонкая бретель. След от жемчужной нитки, красная полоска на шее. Он заметил её только сейчас. Она тёрла её пальцем, пока говорила.

— Ты чистая, — сказал он. — Не телом. Не кожей. Внутри. Ты не позволяешь им забрать себя. Ты всё ещё злишься. Всё ещё бьёшь меня в грудь. Всё ещё ставишь чай. Ты не сдалась. Это и есть чистота.

Эля смотрела на него. Слёзы текли по щекам, беззвучно, без всхлипов. Она вытирала их тыльной стороной ладони.

— Ты первый, кто сказал мне это. Все остальные говорили: «Смирись». «Будь послушной». «Это твоя судьба». А ты говоришь: «Не сдавайся». Ты, цербер, который должен ломать меня. А ты говоришь: «Не сдавайся».

— Я говорю то, что вижу.

— Тогда посмотри на меня. Сейчас. И скажи, что ты видишь.

Она сидела на кровати, босая, заплаканная, с красной полоской на шее. Сорочка сползла с одного плеча. Она не поправляла её. Смотрела на него. Ждала.

— Я вижу, — медленно сказал Герман, — девочку, которая боится. Которая устала бояться. Которая хочет, чтобы кто-то сказал ей, что всё будет хорошо. Но я не могу сказать этого. Потому что я не знаю. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, как защитить тебя. Я знаю только, что я здесь. Сейчас. И пока я здесь, никто не войдёт в эту дверь.

Эля выдохнула. Длинно, с облегчением.

— Этого достаточно, — сказала она. — Я не прошу «всегда». Я не прошу «навсегда». Я прошу «сейчас». И ты даёшь мне это.

Она легла обратно. Свернулась калачиком. Натянула одеяло до подбородка.

— Я всё равно тебя ненавижу, — сказала она в темноту.

— Я знаю.

— Но одна я боюсь сильнее.

— Я знаю. Спи.

Она закрыла глаза. Он сидел в углу. Минуты текли. Её дыхание выравнивалось, замедлялось. Дрожь ушла. Пальцы, сжимавшие край одеяла, разжались. Она засыпала.

— Герман, — прошептала она уже сквозь сон.

— Да.

— Не уходи до утра.

— Не уйду.

Она уснула.

Он сидел в углу и смотрел на неё.