А в комнате с васильковыми обоями двое запертых зверей готовились к прыжку.
Глава 9. Болезнь
Беда пришла не с Романовым. Не с Виктором. Не с Кланом. Беда пришла с дождём.
Четвёртый день лило без перерыва. Октябрьская морось превратилась в затяжной холодный ливень, небо прохудилось, и вода хлестала по стёклам, по карнизам, по старой крыше особняка, просачиваясь сквозь щели в черепице. В комнате Эли стало сыро. Обои пошли волдырями. Книги, оставленные на подоконнике, разбухли, страницы слиплись в бесформенную массу. Даже лавандовая свеча, которую Марта зажигала каждый вечер, гасла через полчаса, сквозняк задувал пламя, и комната погружалась в темноту раньше обычного.
Эля проснулась с головной болью.
Она не придала этому значения. Голова болела и раньше, от недосыпа, от кошмаров, от постоянного напряжения, которое не отпускало ни на минуту. Она встала, умылась ледяной водой из кувшина, выпила чай, принесённый Мартой. К полудню боль не прошла, наоборот, усилилась. В висках стучало. Глаза слезились от света. Каждое движение отдавалось в затылке тупым, пульсирующим эхом.
Она ничего не сказала. Не хотела показывать слабость, ни ему, ни Марте, ни себе самой. Просто легла на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. «Полежу час», подумала она. «Час, и пройдёт».
Через час ей стало хуже.
К головной боли добавился озноб, мелкий, противный, пробирающий до костей. Она дрожала под одеялом, зуб не попадал на зуб. Пальцы онемели. Кожа горела, хотя внутри всё леденело. Эля свернулась калачиком, подтянула колени к груди и попыталась согреться. Не получалось. Холод шёл изнутри, как будто кто-то вынул из неё кости и залил вместо них ледяную воду.
За ширмой скрипнул стул. Он услышал.
— Ты дрожишь, — раздался его глухой голос.
— Ничего. Просто холодно.
— В комнате не холодно.
— Я сказала, ничего! — рявкнула она, но голос сорвался, и последнее слово вышло жалким, дрожащим.
Герман вышел из-за ширмы. Эля не видела его, она лежала лицом к стене, закутавшись в одеяло, но чувствовала. Он стоял в трёх шагах, как всегда. Смотрел. Имплант пищал, она слышала этот звук даже сквозь пульсирующий шум в ушах.
— Ты заболела, — сказал он. Не спросил. Констатировал.
— Я не болею. Я никогда не болею.
— Твоя кожа бледная. Губы серые. Ты дрожишь. Это не «ничего».
Эля хотела ответить, что-нибудь колючее, унизительное, в своём обычном стиле, но язык не слушался. Слова путались. Мысли расползались, как мокрый картон. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, какой сегодня день. Вторник? Среда? Сколько дней до Романова, два или три?