И теперь, глядя на неё, он понимал: он не допустит, чтобы она прошла через то же самое. Не потому, что она была ему дорога. Не потому, что он испытывал к ней что-то. Просто никто не заслуживал такого. Даже она.

Он сменил компресс и продолжил.

_____

Затем был жар. Настоящий, пылающий, как печь. Эля металась по кровати, сбрасывала одеяло, рвала рубашку на груди, ей казалось, что она горит заживо. Она стонала, била руками по подушке, пыталась встать. Герман шагнул ближе и, поколебавшись долю секунды, положил ладони ей на плечи, через перчатки, через ткань рубашки, максимально осторожно. Имплант предупреждающе пискнул, но не взвыл, прямого контакта не было. Он мягко, но настойчиво вернул её на подушку.

— Лежи, — сказал он. — Ты упадёшь.

Она не слышала. Она боролась с невидимым врагом, выкрикивала бессвязные слова, пыталась вырваться. Он держал её плечи, пока она не выдохлась и не обмякла.

Потом снова холод, ледяной, пронизывающий до костей. Она стучала зубами и сворачивалась в клубок. Он укрыл её одеялом. Подоткнул края, так, как когда-то, в другой жизни, укрывала его мать.

И всё это время он был рядом.

Он менял компресс каждые несколько минут, она чувствовала, как холодная ткань касается лба, висков, шеи. Он делал это молча, без слов, без лишних движений. Один компресс сменял другой. Миска с талой водой стояла на прикроватном столике. Полотенце, мокрое и тёплое от её жара, он отжимал и снова опускал в ледяную воду.

Один раз она открыла глаза и увидела его. Он сидел на стуле у её кровати, впервые не стоял, не за ширмой, а прямо здесь, рядом. Намордник блестел в тусклом свете. Свеча догорела, он зажёг новую. Огонёк отражался в стали, и от этого его лицо казалось не таким страшным. Почти человеческим.

— Ты... — прошептала она.

— Молчи. Спи.

— Ты должен... ненавидеть меня.

— Я должен выполнять контракт. Контракт предписывает охранять тебя. Болезнь, это угроза. Я охраняю.

— А если бы... не контракт?

Он не ответил. Но когда он менял компресс в следующий раз, его пальцы дрогнули, самую малость, едва заметно. И ей показалось, или это был бред, что он коснулся её волос. Едва-едва. Кончиками пальцев. Тень прикосновения.

_____

К вечеру ей стало совсем плохо.

Температура поднялась до критической. Эля больше не различала, где сон, а где явь. Она говорила, много, бессвязно, слова сыпались, как горох. Она звала отца, ругала Клан, приказывала кому-то стоять на коленях. Она плакала о голубях, которые улетели. Она смеялась над чем-то, жутким, лающим смехом. Она снова и снова повторяла: «Пять дней... четыре... три... я не успею...».