Герман слушал. Каждое слово. Каждый всхлип. Каждый бредовый шёпот.

— Марта, — позвал он, приоткрыв дверь.

Марта явилась через минуту, растрёпанная, испуганная. Увидела Элю, мечущуюся в бреду, и ахнула, прижав ладонь ко рту.

— Госпожа! Что с ней?

— Жар. Нужны лекарства. Жаропонижающее. Что угодно.

— Но где ж я возьму? Клан не разрешает...

— Мне плевать, что разрешает Клан, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, та же, из которой был сделан его намордник. — Найди. Купи. Укради. Сделай что угодно. Она умирает.

Марта посмотрела на него, на цербера, который впервые за всё время говорил больше двух слов подряд, и кивнула.

— Я знаю человека в городе. Аптекаря. Он должен мне. Но нужны деньги.

Герман вытащил из кармана пачку купюр, те, что остались с увольнительной. Сунул Марте в руки.

— Этого хватит. Иди. Быстро.

Марта сжала деньги в кулаке, накинула плащ и выскользнула за дверь. Герман остался один, наедине с Элей и её лихорадкой.

_____

Ночь была самой тяжёлой.

Температура скакала: то поднималась до сорока, то падала до тридцати восьми, и каждый скачок выматывал её, как многочасовая битва. Эля больше не говорила, она стонала, металась, сбрасывала компрессы. Одеяло сбилось в комок. Простыни промокли от пота. Её волосы, длинные, спутанные, прилипли к щекам и шее.

Герман менял компресс в двадцать пятый раз.

Он наклонился над ней, осторожно снял старую ткань и потянулся за новой. И в этот момент она открыла глаза.

Эля смотрела на него, мутным, невидящим взглядом, но в этом взгляде было что-то осмысленное. Что-то, чего не было раньше. Она смотрела на него и видела, не цербера, не пса в наморднике, не функцию. Она видела кого-то, кто склонился над ней с компрессом в руке.

— Папа... — прошептала она. — Ты вернулся...

— Это не...

Он не договорил. Она схватила его за руку.

Её пальцы, горячие, влажные от пота, обхватили его запястье там, где перчатка кончалась и начиналась голая кожа. Она прижала его ладонь к своей щеке. Коснулась.

Разряд прошил его насквозь.

Это была не та боль, которую он испытывал, когда случайно задевал её раньше. Это было в сто раз сильнее. Тысячу. Электрический удар, горячий, слепящий, прокатился от ладони до плеча, от позвоночника до кончиков пальцев. Имплант на шее взвыл, предупреждение о прямой угрозе контракту. Мышцы скрутило судорогой. Перед глазами вспыхнуло белое. Он чувствовал, как кожа на запястье горит, в буквальном смысле горит, словно к ней приложили раскалённое железо.

Но он не вырвал руку.

Он застыл, наклонившись над ней, с её щекой в своей ладони, с болью, разрывающей каждую клетку тела, и терпел. Стиснул челюсти так, что намордник заскрежетал. Зажмурил глаза. Свободную руку сжал в кулак, разбитые костяшки взорвались новой болью, и это странным образом помогло. Одна боль перебила другую.