— Нет. Я сохраню.
— Зачем?
— Чтобы помнить. И чтобы когда-нибудь надеть на Романова.
Кирьян хмыкнул. Они поехали дальше.
_____
В схрон прибыли через два дня. Лесной дом оказался старой охотничьей хижиной, крепкой, тёплой, с печкой и запасом дров. Кирьян развёл огонь. Достал еду. Они сидели у печки, пили горячий чай, впервые за три месяца Герман пил чай не через трубочку.
— Что теперь? — спросил Кирьян.
— Теперь план. Мне нужны люди. Оружие. Информация о поместье Романова. Схема охраны. Расписание. Всё, что можно узнать.
— Это займёт время.
— У меня есть время. У неё нет.
Кирьян кивнул. Они сидели у огня и молчали. Герман смотрел в пламя и думал об Эле. О том, как она играла «Светлый дом». О том, как ставила ему чай. О том, как прижала его руку к своей щеке. О том, как кричала: «Я не ненавижу тебя!»
Я иду, Эля. Медленно. Но иду. Я выбрался из ямы. Я свободен. Теперь осталось только одно, освободить тебя. И я это сделаю. Клянусь.
Он допил чай. Поставил кружку. Улыбнулся, теперь уже без намордника, открыто, хотя изуродованные губы слушались плохо. Но улыбка получилась. Первая настоящая улыбка за три месяца. За десять лет.
Он был свободен. И он возвращался к ней.