Соперник был крупнее. Моложе. Быстрее. Новый боец, которого хозяин ямы выписал из южных провинций, говорят, он убил троих за последний месяц. Толпа ставила на него. Герман видел, как деньги переходят из рук в руки. Слышал, как выкрикивают не его имя.

Ему было всё равно.

Удар, он пропустил первый, скользящий, по скуле. Намордник смягчил, но голова всё равно дёрнулась. Второй удар, он ушёл в сторону. Третий, перехватил руку, вывернул, сломал локоть. Соперник взвыл. Толпа взревела. Герман не остановился. Он ударил ещё, в горло, в переносицу, в висок. Каждый удар был точным, выверенным, смертельным. Он не дрался, он убивал. Быстро. Методично. Без эмоций.

Через четыре минуты всё было кончено. Соперник лежал на бетоне с проломленным черепом. Кровь растекалась лужей, смешиваясь с грязью. Толпа орала. Кто-то выиграл деньги. Кто-то проиграл. Герману швыряли мятые купюры сквозь прутья клетки, награда победителю.

Он не подбирал их. Он отошёл в свой угол, сел на грязный матрас, прислонился спиной к стене. Цепь звякнула. Он подтянул колени к груди и стал смотреть в потолок.

Там, наверху, была только темнота. Бетонная плита, покрытая копотью от факелов. Трещины складывались в узоры. Он смотрел на них и думал только об одном.

«Я не ненавижу тебя. Слышишь? Не ненавижу!»

Её голос. Её последние слова. Он слышал их каждый день, в бою, во сне, в редкие минуты тишины. Они стали его молитвой. Его якорем. Его единственной причиной оставаться в живых.

Он закрыл глаза. И впервые за три месяца позволил себе улыбнуться под намордником.

Никто не видел этой улыбки. Прутья скрывали рот. Но он чувствовал её. Чувствовал, как уголки губ, изуродованные, стянутые шрамами, чуть приподнимаются. Это было странно. Это было непривычно. Это было хорошо.

«Не ненавижу». Она сказала это. При всех. Она призналась. Теперь я знаю. Я всегда знал, с той ночи, когда она прижала мою руку к своей щеке. Но теперь у меня есть слова. Её слова. И пока они звучат у меня в голове, я жив.

Толпа расходилась. Служители ямы убирали тело. Кто-то кинул Герману ещё пару купюр, он не шевельнулся. Он сидел в своём углу, смотрел в потолок и улыбался.

А потом в клетку вошёл Кирьян.

— Цербер.

Герман открыл глаза. Кирьян стоял в паре шагов, держа в одной руке флягу, в другой ключ. Настоящий ключ. Тот самый, что открывал ошейник.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Герман. Голос был хриплым, он давно не говорил. За три месяца почти не с кем.

— Я заплатил за тебя, — Кирьян присел на корточки, отстегнул цепь. — Хозяин ямы продал тебя. Ты стоил дорого, но я сторговался. Ты свободен. Ну, почти. Ошейник снимем, когда выйдем из города.