Герман смотрел на него непонимающе.

— Зачем?

— Ты спас мне жизнь. В той яме, три года назад, когда Гнилой должен был меня разорвать. Ты вытащил меня, — Кирьян сунул флягу ему в руки. — Я помню долги. Всегда помню. Пей.

Герман сделал глоток. Виски обожгло горло. Тепло растеклось по груди.

— Что с ней? — спросил он.

Кирьян помрачнел.

— Свадьба состоялась. Через две недели после того, как тебя увезли. Романов держит её в поместье. Охрана усиленная. Говорят, она не разговаривает. Совсем. Ни слова. С самой свадьбы.

Герман закрыл глаза. Перед ним встало её лицо, бледное, заплаканное, с расширенными от ужаса зрачками. Белое платье, порванное на плече. Босые ноги на холодном гравии. Руки, протянутые к нему.

— Он бьёт её? — спросил он.

— Не знаю. Никто не знает, что происходит в том доме. Но слухи ходят плохие.

Герман открыл глаза. Посмотрел на Кирьяна.

— Я вытащу её.

— Знаю, что вытащишь. Потому и заплатил, — Кирьян встал. — Но сначала вытащим тебя. Вставай. Лошади ждут.

Герман поднялся. Ноги затекли после боя, спина ныла. Он опёрся о стену. Кирьян накинул ему на плечи плащ, грязный, рваный, но достаточно широкий, чтобы скрыть ошейник. Они вышли из клетки. Прошли через туннель под трибунами. Через задний выход, где пахло мочой и тухлой рыбой. Через тёмный двор, заваленный мусором. Кирьян вывел его к лошадям.

— Куда? — спросил Герман.

— В порт. Там есть люди. Контрабандисты. Они переправят нас в соседнюю провинцию. Оттуда на север. У меня есть схрон. Лесной дом. Никто не знает.

Герман кивнул. Сел на лошадь, тело болело, но он держался в седле. Кирьян сел на вторую. Они тронулись.

Ночь была холодной. Ветер с моря пробирал до костей. Герман кутался в плащ и смотрел в темноту. Город оставался позади. Яма оставалась позади. Три месяца боли и грязи оставались позади. Впереди была неизвестность. И она.

— Кирьян.

— Чего?

— Я не знаю, как благодарить.

— Не благодари. Вытащи свою принцессу. Этого хватит.

Герман промолчал. Но внутри него что-то разгоралось, горячее, яркое, давно забытое. Надежда. Он не чувствовал её три месяца. А теперь она вернулась.

_____

Они ехали до рассвета. Когда солнце начало подниматься над морем, Кирьян остановил лошадь. Достал из сумки инструменты. Отстегнул ошейник.

— Держи.

Герман взял стальной обруч в руки. Тяжёлый. Холодный. Он держал его и смотрел на него. Ошейник. Символ его рабства. Он носил его десять лет. Сначала с датчиками, с разрядами, с постоянным страхом. Потом без датчиков, просто как цепь. А теперь он держал его в руках. Свободный.

— Выброси, — сказал Кирьян.