За завтраком она поставила перед ним тарелку с яичницей.
— Ты спал на полу.
— Я не спал. Я дежурил.
— Ты спал. Я видела. У тебя на щеке след от косяка.
Герман поднял руку к наморднику, как будто это могло помочь. Эля едва заметно улыбнулась. Почти.
— Я не хочу, чтобы ты спал на полу, — сказала она. — Если тебе нужно быть рядом... — она запнулась. — Если мне нужно, чтобы ты был рядом, то пусть это будет по-человечески. Стул. Угол. Не пол.
— Пол не хуже стула.
— Пол, это для собак. Ты не собака.
Герман посмотрел на неё.
— Я думал, ты считаешь меня зверем.
— Я считала. Но звери не сидят на стульях в углу спальни. Звери не слушают «Светлый дом». Звери не моются в наморднике, чтобы не пугать меня. Ты не зверь. Я это поняла.
— Когда?
— Вчера ночью. Когда ты вошёл без колебаний. Когда ты сказал «хорошо» на мою просьбу. Когда я поняла, что ты придёшь, даже если я не попрошу.
Она помолчала. Потом добавила:
— Я всё равно тебя ненавижу. Но теперь за другое.
— За что?
— За то, что ты заставляешь меня думать о тебе. Постоянно. Даже когда я не хочу. Особенно когда не хочу.
Герман смотрел в тарелку. Яичница стыла.
— Я тоже, — сказал он.
— Что тоже?
— Думаю о тебе. Постоянно. Даже когда не хочу. Особенно когда не хочу.
В столовой стало тихо. Часы пробили девять. Солнце залило стол. Эля смотрела на него. Он смотрел в тарелку.
— Тогда мы квиты, — сказала она наконец.
— Квиты.
Она встала и ушла в гостиную. Через минуту оттуда полилась музыка, не «Светлый дом», что-то новое. Более светлое. Почти весёлое.
Герман слушал.
Оба ненавидели себя за это.
Но ничего не могли поделать.
Глава 16. Голос
Новость пришла в четверг.
Романов приехал без предупреждения, как всегда, с хозяйским видом, с букетом белых роз и с тонкой кожаной папкой под мышкой. Герман стоял у дверей особняка, когда чёрный автомобиль подкатил к крыльцу. Было одиннадцать утра. Солнце стояло высоко, но воздух оставался холодным, ветер с севера гнал по гравийной дорожке сухие листья. Романов вышел из машины, поправил пальто, улыбнулся ему, как старому знакомому.
— Пёс. Всё стоишь? Молодец. Доложи хозяйке, жених прибыл.
Герман не двинулся. Романов хмыкнул и прошёл внутрь сам.
В гостиной их уже ждали. Эля сидела в кресле у камина, прямая, бледная, с застывшим лицом. На ней было серое домашнее платье, волосы собраны в простой узел. Когда Романов вошёл, она встала. Медленно. Как заводная кукла. Герман заметил, как побелели её пальцы на подлокотнике, как дёрнулся уголок губ, единственный признак жизни.
— Элеонора, дорогая, — Романов поцеловал ей руку, долго, влажно, на секунду дольше приличий. Его губы задержались на её коже, и Герман увидел, как он прикрыл глаза, вдыхая её запах. — У меня прекрасные новости. Матушка одобрила дату. Свадьба, двадцать пятого числа следующего месяца. Всё решено.