Он ушёл. Автомобиль укатил.

Герман закрыл дверь и пошёл в гостиную.

Эля стояла там же, где он её оставил. Смотрела в стену. В руке смятое приглашение. Она не заметила, как скомкала его.

— Через месяц, — сказала она в пустоту. — Он переведёт тебя.

— Знаю.

— Ты будешь где-то ещё. Охранять кого-то ещё.

— Да.

— А я буду здесь. С ним. В его доме. В его постели. С его методами.

Герман молчал. Эля повернулась к нему. Её глаза были сухими, ни слезинки. Только злость. Чистая, горячая, беспомощная злость.

— Ты опять стоял. Опять. Он целовал меня при тебе. Он сказал, что тебя уберут. Он сказал про методы. А ты стоял.

— Мне нечего сказать.

— Скажи хоть что-нибудь! — она швырнула смятое приглашение в него. Бумага ударилась о грудь и упала на пол. — Скажи, что тебе не всё равно! Скажи, что ты не хочешь уходить! Скажи хоть раз в жизни то, что ты чувствуешь!

Герман наклонился, поднял приглашение. Расправил. Положил на столик.

— Я не могу, — сказал он. — Ты знаешь, почему.

— Ошейник?

— Не только.

Она смотрела на него. Ждала.

— Если я скажу то, что чувствую, — продолжил он, — я не смогу стоять и смотреть, как он трогает тебя. Я сорвусь. Меня убьют. А ты останешься одна.

— Я и так одна.

— Нет. Пока я здесь, нет.

Эля замолчала. Смотрела на него долго. Потом отвернулась к окну.

— Уйди.

Он ушёл.

_____

Вечером того же дня смотритель вызвал Германа в кабинет.

— Увольнительная. Двое суток. С завтрашнего утра.

Герман поднял брови. Смотритель не смотрел на него, перебирал бумаги.

— Почему?

— Приказ из Центра. Объекту предписана подготовка к свадьбе. Примерки платья, консультации с портнихами, визиты к будущей свекрови. Ты не нужен. Свободен с утра до воскресенья.

Герман расписался в журнале и вышел. В коридоре остановился. Двое суток. В прошлый раз это означало «Ад», выпивку и женщин. В этот раз он не знал, что это означало. Женщин не хотелось. Пить, да, пить хотелось. И ещё хотелось тишины. И разговора. С тем, кто поймёт.

_____

Он пришёл туда затемно, в пятницу, около десяти. Взял виски. Сел в углу, спиной к стене, лицом к залу. Без намордника, снял его в переулке, сунул в вещевой мешок. Лицо открыто, шрамы, перекошенный рот, провалы зубов. Он не прятался. Здесь все были уродливы, кто снаружи, кто внутри.

Клуб «Ад» жил своей обычной жизнью. Красные лампы, липкий пол, расстроенное пианино в углу, сегодня играл старик с трясущимися руками, повторяя одну и ту же мелодию по кругу. Проститутки сидели вдоль бархатных диванов, старые и молодые, толстые и худые, все с одинаковым выражением скуки на лицах. Матросы из порта пили и орали. Двое грузчиков дрались в углу, их быстро растащили. Дым, шум, вонь дешёвого табака и опиумной пыли.