Герман пил час. Может, два. Проститутки подходили, он отсылал их коротким «нет». Бармен наливал молча, он уже знал этого посетителя. Виски был дешёвый, обжигал горло. Герман пил и думал.

Через месяц. Четыре недели. Двадцать восемь дней. А потом всё. Меня переведут. Её отдадут ему. И я больше никогда её не увижу. Никогда не услышу, как она играет на фортепиано. Никогда не получу от неё стакан чая. Никогда не буду сидеть в углу её спальни и смотреть, как она спит.

Через месяц всё кончится. А пока я должен стоять и смотреть. Как он целует её. Как он трогает её. Как он готовит её к брачной ночи. Я должен стоять. Потому что приказ. Потому что ошейник. Потому что если я дёрнусь, меня убьют.

Но если я не дёрнусь, убьют её. Не тело. Душу. Он сломает её. Он сказал, «у меня есть методы». И она знает. Она видела его мать. Она знает, что её ждёт. И всё равно говорит: «Я согласна». Потому что выбора нет. Потому что Клан. Потому что система.

Я ненавижу систему. Я ненавижу Клан. Я ненавижу Романова. Я ненавижу себя за то, что стою и смотрю.

Он выпил ещё.

В клуб ввалился Кирьян.

Герман узнал его сразу, по походке, по голосу, по тому, как он двигался: враскачку, как медведь, расталкивая всех плечами. Кирьян был здоровенным мужиком, с каштановыми волосами собранными в хвост, шрамы на лице от когтей, руки-кувалды. Они дрались вместе в ямах года три назад, до того как Герман попал в Клан. Кирьян выжил, выбрался, ушёл в наёмники, иногда брал заказы у тёмных дельцов из порта. Встречались они редко, случайно, всегда здесь, в «Аду». Пили, говорили ни о чём. Иногда этого было достаточно.

— Цербер! — заорал Кирьян через весь зал. — Сука! Живой!

Он подошёл, хлопнул Германа по плечу так, что стул скрипнул. Плюхнулся напротив. От него пахло перегаром, кожей, металлом и кровью, свежей, чужой. На костяшках свежие ссадины. Глаза блестели, пьяные, злые.

— Кирьян.

— Выглядишь как дерьмо. Пьёшь что? Виски? Давай сюда.

Он перехватил бутылку, налил себе в стакан Германа, выпил залпом. Крякнул. Вытер губы рукавом.

— Слышал, ты теперь при богатых. Особняк, девочка, всё такое. Как она? Хорошенькая?

Герман промолчал. Кирьян заржал.

— Молчишь. Значит, хорошенькая. Все вы, церберы, одинаковые. Приставят к юбке, и всё, мозги отшибает. Слышал, её замуж выдают? За Романова? Я знаю такого. Скользкий тип. Бабы говорят, он с ними такое вытворяет...

Он подался вперёд. Глаза блестели.

— Говорят, у него в поместье целый подвал для этого. Комнаты специальные. Девок туда водят, и не только шлюх, нормальных тоже, которые ему приглянулись. Он их привязывает. Ремнями. К станку. И делает что хочет. Часами. Говорят, он любит, чтобы они плакали. Чтобы умоляли. Чтобы кричали. Особенно невест. Особенно чистых.