Он прав. Такие, как я, смотрят. Но я устал смотреть. Я устал стоять. Я устал быть зверем на цепи. Она сказала: «Скажи хоть раз, что ты чувствуешь». Я не могу сказать. Но я могу сделать.
Когда-нибудь сделать.
Он встал. Бросил деньги на стойку. Вышел в ночь.
_____
Он провёл субботу в городе. Спал в дешёвой гостинице, пил в портовом баре, сидел у реки и смотрел на воду. Без намордника. Без ошейника, ошейник был, но он не чувствовал его. Он чувствовал другое.
Я должен что-то сделать. До свадьбы. До того, как её заберут. Я не могу спасти её, Клан сильнее. Но я могу дать ей что-то. Правду. Себя.
Она просила показать лицо. Она приказала. В прошлый раз я снял намордник, и меня наказали. Но она сказала: «Плевать на карцер». Может быть, ей плевать. Может быть, ей правда важно видеть меня. Не цербера. Меня.
Она сказала: «Меня пугает твоя пустота». Но пустоты больше нет. Есть злость. Есть ревность. Есть что-то ещё. То, чего я не называю. То, что нельзя называть.
Он смотрел на воду. Вода текла, серая, холодная, равнодушная. Как Клан. Как система. Как всё, что держало его на цепи.
Я сниму намордник. Когда она прикажет, сниму. И будь что будет.
_____
Он вернулся в особняк в воскресенье утром. Намордник надел у ворот. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Зверь вернулся.
В доме было непривычно тихо. Прислуга суетилась, носили коробки, свёртки, вешалки с платьями. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. В гостиной стояли два манекена с недошитыми платьями, белое, подвенечное, и серое, для церемонии в Клане. Эля сидела у окна. На ней было простое домашнее платье, волосы распущены. Она смотрела на улицу, но когда он вошёл, обернулась.
— Вернулся.
— Да.
— Пил?
— Да.
— Шлюхи?
— Нет.
Она подняла брови, удивилась.
— Почему?
— Не хотел.
— Хотел чего-то другого?
Он не ответил. Она встала. Подошла к нему. Остановилась в шаге. Солнце из окна падало на её лицо, и Герман видел тени под глазами, она не спала эти двое суток. Как и он.
— Герман. Я думала. Пока тебя не было. Два дня. Думала о том, что ты сказал. О том, что если ты скажешь, что чувствуешь, ты сорвёшься. Тебя убьют. А я останусь одна. Ты сказал: «Пока я здесь, ты не одна». А потом ты ушёл на двое суток. И я осталась одна. И я поняла: ты прав. Без тебя одна. С тобой тоже одна, потому что ты прячешься. За намордником. За ошейником. За приказами.
Она обошла его. Встала у окна. Говорила, не оборачиваясь.
— Ты говоришь, что пустота, это всё, что у тебя есть. Но это неправда. У тебя есть я. Есть этот дом. Есть чай по вечерам. Есть музыка. Есть ночи, когда ты сидишь у моей постели. Это не пустота. Это жизнь. Только ты не живёшь её. Ты прячешься.