Она повернулась.

— Я устала. Я устала быть куклой. Я устала, чтобы мной распоряжались. Я устала, чтобы ты стоял и смотрел. Я хочу видеть тебя. Настоящего.

— Ты видела. В прошлый раз.

— В прошлый раз ты снял намордник по приказу. А потом тебя наказали. Но я не жалею.

— Я тоже не жалею.

Эля посмотрела на него.

— Покажи лицо, — сказала она.

— Опять?

— Да. Я хочу видеть. Я приказываю. Как хозяйка. Сними намордник.

Герман смотрел на неё. Она стояла, прямая, с горящими глазами. В ней не было страха. Только решимость. Та самая, которую он видел в первый день, когда она сказала: «Вы все чудовища». Тогда это было ненависть. Теперь что-то другое.

Он поднял руки к затылку. Пальцы нашли ремешки. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Намордник упал в ладони. Он поднял лицо.

Изуродованное. Перекошенное. Левая сторона, сплошной рубец от скулы до челюсти, угол рта стянут вниз, три зуба отсутствуют, два сверху, один снизу. Ушная раковина, рваный обрубок. Кожа стянута, блестит на свету. Старые ожоги. Следы кастета на надбровной дуге. Лицо человека, который пережил ад и не до конца вернулся.

Эля смотрела.

Долго. Медленно. Она разглядывала каждую деталь, шов на щеке, стянутый рубец, провалы зубов, кривую линию губ. Герман ждал. Ждал отвращения. Ждал страха. Ждал, что она отшатнётся.

Она не отшатнулась.

— Почему ты прячешь это? — спросила она тихо.

— Потому что это уродство. Потому что люди пугаются. Потому что даже шлюхи в «Аду» отводят глаза.

— Я не шлюха из «Ада». Я не люди. Я Эля. И я не боюсь твоих шрамов. Я видела уродство. Настоящее уродство. У матери Романова, у неё идеальное лицо, а внутри гниль. У её сына, красивые руки, а он ими ломает женщин. Вот это уродство. А твоё лицо, это просто лицо. Шрамы, это прошлое. Прошлое не пугает.

Герман смотрел на неё.

— Что же тогда пугает?

Эля сделала шаг. Ещё один. Теперь она стояла так близко, что он чувствовал запах её кожи. Ромашка. Чай. И что-то новое, гнев. Решимость.

— Твоя пустота, — сказала она. — То, как ты смотришь иногда. Как будто тебя нет. Как будто ты уже умер. Вот это страшно. Не лицо. Лицо, это ты. Пустота, это смерть.

— Это не смерть. Это защита.

— От чего?

— От тебя. От того, что я чувствую. Если я перестану быть пустым, если я позволю себе чувствовать, я не смогу стоять и смотреть. Я убью его. Меня казнят. И ты останешься одна. По-настоящему одна.

— Я и так одна.

— Нет. Пока я здесь, нет. Даже с намордником. Даже с пустотой. Я здесь. Я охраняю тебя. Это всё, что я могу.

Эля молчала. Потом подняла руку. Медленно, как тогда, в прошлый раз. Коснулась его щеки, там, где шрам был глубже всего. Пальцы холодили кожу. Разряда не было, она коснулась его лица, не тела без перчатки. Формально нарушение? Может быть. Но ошейник молчал.