Герман слушал.

— Я плакала неделю. А потом перестала. Решила: я больше никогда не буду любить. Потому что всё, что любишь, забирают. Сначала собаку. Потом маму. Потом свободу. Всё забирают.

Она повернулась к нему.

— А теперь я здесь. И ты цербер, а не собака. Ты не пушистый и не белый. Ты страшный. Но я смотрю на тебя и думаю, ты тоже чей-то. Тебя тоже держат на цепи. Тебе тоже больно. И поэтому мне с тобой спокойнее. Не знаю почему.

— Меня не заберут, — сказал Герман.

— Что?

— Ты боишься, что заберут. Я здесь, чтобы охранять. Охрана, это обратное.

Эля долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Да. Наверное.

Она помолчала. Затем сказала:

— Я хочу спросить. Можно?

— Спрашивай.

— Ты можешь не отвечать. Если ошейник...

— Спрашивай.

Она набрала воздуха.

— Почему ты носишь его? Намордник. Даже когда я сплю. Даже когда я не вижу. Ты снимаешь его только на выезде. А здесь никогда. Почему?

Герман молчал. Вопрос повис в воздухе. Простой вопрос. Сложный ответ.

— Я спросила.

— Потому что ты боишься меня без него.

— Я боюсь тебя и с ним.

— Тогда тем более.

Эля повернулась к нему. Их глаза встретились.

— Но сейчас уже меньше.

Он не ответил. Она не отводила взгляда.

— Раньше я боялась тебя всё время, — сказала она тихо. — Каждую секунду. Я ставила ширму. Я приказывала тебе стоять за дверью. Я плакала по ночам и знала, что ты слышишь. Я вздрагивала от каждого твоего шага. Я думала: «Он зверь. Он разорвёт меня, как только я ослаблю бдительность». А теперь...

Она запнулась.

— Теперь я боюсь меньше. Не знаю, когда это изменилось. Может быть, когда ты сидел со мной во время лихорадки и не убирал руку, хотя тебя било током. Может быть, когда ты смотрел на Романова и ломал карандаш, но ничего не делал, не из трусости, а потому что не мог. Может быть, когда слушал, как я играю «Светлый дом», и сказал, что это было красиво.

Она опустила глаза.

— Ты страшный. Ты грязный. Ты делаешь ужасные вещи. Это правда. Но ты не зверь. Звери не ломают карандаши от бессилия. Звери не слушают музыку. Звери не терпят боль только ради того, чтобы девочка во сне не кричала.

Герман молчал. Смотрел на неё.

— Сними намордник, — сказала она вдруг.

— Зачем?

— Я хочу видеть твоё лицо. Я хочу видеть, кому я говорю это.

Герман покачал головой.

— Не могу.

— Почему? Я же уже видела. В прошлый раз.

— В прошлый раз был приказ. И мне потом вкатили десять часов карцера. Смотритель сказал: ещё раз снимешь при подопечной без разрешения Центра, разряд через ошейник. Десятикратный.

Эля опустила глаза.

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

— Прости.

— Не извиняйся. Это ты здесь пленница, а не я.