Эля подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом.

— Мы оба пленники, — сказала она. — Просто цепи разные. У меня жених и тётки в бриллиантах. У тебя ошейник и смотритель. Но мы оба заперты в этом доме. И оба не можем сказать то, что хотим.

Она протянула руку. Не к лицу, к его руке, лежащей на колене. Коснулась пальцев. Перчатка. Разряда нет. Но он чувствовал тепло её кожи через ткань. Она не убирала руку. Просто держалась за его пальцы. Легко. Как за перила.

— Ты говоришь, что носишь это, потому что я боюсь, — сказала она. — Но это неправда. Ты носишь это, потому что сам боишься. Не меня. Себя.

Герман молчал.

— Ты боишься, что если снимешь его, ты перестанешь быть цербером. Станешь человеком. А человеку больно. Человек хочет. Человек страдает. Человек привязывается. А цербер нет. Цербер выполняет приказы. Так проще. Так безопаснее.

— Так и есть, — сказал он.

— Но ты уже не цербер. Ты уже человек. Даже в наморднике. Даже с ошейником. Даже после всего, что с тобой сделали. Ты человек. Я это знаю.

— Откуда?

Она помедлила. Потом сказала, тихо, едва слышно:

— Потому что иначе мне не было бы больно думать о тебе.

Она убрала руку.

— Зверя не ревнуют.

Герман поднял глаза. Она сидела, снова глядя в огонь. Сказала это и замолчала, будто ничего не произошло. Будто это было самое обычное слово. Но оно повисло в воздухе, тяжёлое, горячее. Она не знала о его ревности. Она говорила о своей. И от этого ему стало ещё тяжелее. И ещё легче. Одновременно.

Треск углей. Часы пробили десять.

— Я не хочу, чтобы ты носил его, когда мы одни, — сказала она тихо. — Но я понимаю. Не снимай. Просто знай: я больше не боюсь. Тебя не боюсь.

Герман смотрел на неё. Намордник был на месте. Холодный. Тяжёлый. Но ему вдруг показалось, что прутья стали чуть шире. Чуть легче. Как будто между ними пробился воздух.

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Ты ставишь мне чай.

Она не ответила. Но уголок её губ дрогнул, не улыбка, но почти. Она встала. Подошла к двери спальни. Остановилась.

— Герман.

— Да.

— Тот вопрос... почему ты носишь его. Ты ответил: «Потому что ты боишься». Это только половина правды. Вторая половина, потому что ты сам боишься. Я это поняла. И я больше не боюсь. Так что... может быть, когда-нибудь и ты перестанешь.

Она взялась за ручку двери. Потом добавила, не оборачиваясь:

— Я знаю, что ты делал в эти три дня. Ты пил. Ты был с женщинами. Много. Это твоё дело. Но я хочу, чтобы ты знал: я не спрашиваю, кто они были. Мне всё равно, сколько их было и как они выглядели. Это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что ты вернулся, — она открыла дверь. — Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение.