Сердце забилось чаще. В висках застучало. Она запретила себе радоваться раньше времени. Сначала проверить. Убедиться. И только потом...

Она налегла всем весом.

Рама подалась. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, не больше. Но Эля почувствовала, как в щель хлынул свежий воздух. Уличный. Холодный. С запахом прелых листьев, мокрой земли и близкой осени.

Свобода.

Она пахла именно так.

_____

Он стоял за дверью и слушал.

За десять дней Герман выучил все звуки этой комнаты. Шорох простыней, она проснулась. Босые ноги по полу, идёт к окну. Скрип подоконника, села. Тихий, почти кошачий стук, ковыряет раму. Последний звук появился четыре дня назад. Сначала он подумал, что ей просто скучно. Что она барабанит пальцами по стеклу.

Наивно.

Сегодня он понял: она не барабанит. Она работает.

Он слышал, как скребёт проволока по герметику. Как хрустит дерево. Как она коротко, сдавленно выдыхает от напряжения и снова налегает. Он знал этот звук. Так дышат, когда делают что-то запретное. Так дышат, когда боятся, что услышат.

Он слышал.

Но не входил.

Потому что, во-первых, она не звала. А во-вторых, ему было интересно. Далеко ли она зайдёт? Сломает раму? Вылезет наружу? И что тогда?

Он должен был остановить её. Параграф пятый контракта:«Если навредит себе, смерть» . Побег, это риск. Риск сорваться с карниза, риск напороться на охрану, риск, что её схватят, накажут, сломают. А он сдохнет, даже не за свою вину, а за её глупость.

Но он не входил.

Он стоял и слушал, как она ковыряет герметик, и думал:«Давай, маленькая сучка. Попробуй. Только учти, я не дам тебе упасть».

Не потому что он сочувствовал ей. Не потому что она нравилась ему. А потому что контракт. Только контракт. И имя. И месть. И семь лет поисков, которые нельзя выбросить в окно вместе с одной глупой девчонкой.

Хруст дерева стал громче.

Герман отлепился от стены. Размял плечи. Проверил перчатки, плотно ли сидят.

Пора.

_____

Рама открылась.

Не сразу. Сначала она долго не поддавалась, держалась на честном слове и трёх гвоздях, которые Эля расшатывала почти час. Но потом, с отвратительным скрипом, который, казалось, был слышен во всём особняке, рама сдвинулась. На сантиметр. На два. На пять.

Эля замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только вороны на дубе, каркнули, будто подбадривали. Только сердце, колотилось где-то в горле. Только кровь, шумела в ушах.

Она выглянула в щель. Второй этаж. Под окном козырёк над крыльцом, старый, деревянный, увитый диким виноградом. Если спуститься на него, можно добраться до водосточной трубы. Труба ржавая, но крепкая, она проверяла, дёргала за край, когда ещё только изучала вид из окна. По трубе вниз. А там сад, забор, улица. Город. Свобода.