— Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу тебя.

Он ничего не ответил. Наклонился, поднял её, легко, одной рукой подхватив под мышки, как ребёнка, и понёс в комнату. Она брыкалась, пиналась, пыталась ударить его коленом в пах, но он держал крепко, на вытянутых руках, не давая приблизиться.

Два шага до кровати, и он швырнул её на матрас. Не грубо. Не больно. Но унизительно. Как мешок с бельём. Как вещь.

Пока она барахталась в одеяле, пытаясь встать, он подошёл к окну. Захлопнул раму. Вогнал гвозди обратно в пазы, голыми пальцами, без молотка, одним жутким нажатием. Теперь рама сидела крепче прежнего.

Затем он повернулся к ней.

— Окно закрыто. Больше не лезь.

— Пошёл ты, — выплюнула Эля, сидя на кровати. — Ты мне не указ. Ты никто. Ты пустое место.

— Возможно, — он направился к двери. — Но пустое место только что спасло тебя от переломанных ног. Козырёк гнилой. Сгнил ещё в прошлом году. Ты бы рухнула вниз вместе с ним.

Эля открыла рот и закрыла. Она не знала про козырёк. Она вообще не думала о том, что он может быть гнилым. Она видела только свободу. А он видел риск.

От этого было ещё противнее.

Он вышел в коридор и закрыл дверь снаружи. Эля услышала, как поворачивается ключ. Её заперли. Впервые за десять дней заперли физически. Раньше дверь просто была закрыта, но теперь она услышала звук замка. Он посадил её под замок.

Эля соскочила с кровати, подбежала к двери и заколотила кулаками по дереву.

— Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!!!

Тишина.

Она ударила сильнее, костяшки засаднили, на дереве остались розовые пятна.

— Ты животное! Ты грязная тварь! Ты думаешь, я не знаю, зачем ты это делаешь?! Ты не меня спасаешь, ты свой контракт выполняешь! Ты боишься сдохнуть! Боишься, что тебя прикончат, если со мной что-то случится!

Молчание.

— Ответь мне! Ответь, трус!

— Да, — раздалось из-за двери. Глухо. Спокойно. — Я выполняю контракт. И да, я боюсь сдохнуть, пока не закончил одно дело. Ты права. Ты во всём права, маленькая сучка.

Эля замерла с занесённым кулаком.

Он назвал её так. Не «госпожа». Не «подопечная». Даже не «Элеонора». Маленькая сучка. Те слова, которые она сама придумала для него. Которые она написала на ширме. Которые он, оказывается, знал.

Она опустила руки. Отошла от двери. Села на пол посреди комнаты.

Сил не осталось. Злость схлынула, осталась только пустота. И обида. И что-то ещё, гаденькое, липкое, что она отказывалась признавать.

Он не соврал. Ни разу. Он мог бы соврать. Мог бы сказать: «Я спас тебя, потому что ты мне небезразлична». Или: «Я сделал это, потому что так правильно». Или хотя бы: «Я просто выполняю приказ». Но он выбрал правду. Жёсткую, голую, унизительную правду.