— Расслабься, — сказал он.

— Не могу.

— Я не сделаю больно.

Он не врал. Он был осторожен. Медленно вошёл, медленно двигался. Она постепенно расслабилась, даже обхватила его ногами. Её кожа была молодой, упругой, пахла дешёвым мылом и страхом. Герман закрыл глаза и снова увидел светлые волосы. Услышал голос:«Ты грязный» .

Я грязный. Но я хочу её. Не эту. Ту. Единственную. Которая ненавидит меня.

Он кончил и сразу отстранился. Лёг на спину. Маша лежала рядом, тяжело дыша.

— Ты странный, — сказала она. — Не как другие.

— Как другие?

— Другие грубые. Им всё равно. А ты... как будто не здесь.

Герман повернул голову:

— Иди.

Она ушла. Он остался один.

_____

К третьему вечеру он потерял счёт выпитому. Виски кончился, он перешёл на дешёвый ром, мутный, вонючий, обжигающий горло. Бармен смотрел на него с опаской, но пропуск позволял пить в долг. Клан платил за своих церберов. Церберы должны быть в форме. Но Клану было плевать, в какой именно форме они возвращаются.

Герман сидел у стойки и смотрел в стакан. Жёлтая жидкость. Маслянистая. В ней отражался красный свет ламп. Он поднёс стакан к губам. Часть пролилась мимо, руки дрожали. Он вытер подбородок рукавом и тупо уставился на мокрую ткань.

Она сейчас спит. Может быть, одна. Может быть, с ним. В его доме. В его постели. Он имеет право. Он жених. А я никто. Я зверь. Я цербер. Я грязный пёс. Я не должен думать о ней. Но я думаю. Постоянно. Каждую секунду. Даже когда трахал ту старуху, я думал о ней. Даже когда трахал ту молодую, я думал о ней. Это неправильно. Это запрещено. Ошейник не наказывает за мысли, но должен бы.

Он выпил.

Вечером в клубе было людно. Матросы, портовые грузчики, какие-то тёмные личности в капюшонах. Пианист сменился снова, теперь играла та самая рыжая Лиза, которую он прогнал в первый вечер. Она сидела за расстроенным инструментом и наигрывала что-то бравурное, фальшивое. Посетители орали, смеялись, хлопали её по заднице, когда проходили мимо. Она улыбалась накрашенным ртом.

Герман сидел спиной к залу. Пил.

К нему подходили. Разные. Старые и молодые. Худые и толстые. Он брал всех. Ему было всё равно.

Толстая, в третью ночь. Лет сорок, грузная, с одышкой. Она пыхтела под ним, как кузнечные меха. Он молча делал своё дело. Смотрел в стену над её плечом. Кончил. Заплатил. Она ушла, благодаря за щедрость, он кинул лишнего, не глядя.

Страшная, час спустя. С оспинами на лице, с гнилыми зубами, с запахом болезни. Её никто не брал. Герман взял. Не из жалости, из равнодушия. Она была телом. Просто телом. Как и он. Два куска мяса на продавленном матрасе.