— Я? Я старая. Возьми вон ту, — она кивнула на молоденькую брюнетку.

— Ты.

Комната была крошечной. Кровать с продавленным матрасом, умывальник с ржавым краном, зеркало в трещинах. Пахло сыростью и старым потом. Проститутка разделась деловито, без стеснения, тело дряблое, грудь висела складками, живот в растяжках. Она легла на кровать и раздвинула ноги.

— Давай, милый. Только не спеши.

Герман разделся. Снял рубашку, штаны. Остался голым, шрамы не только на лице. На груди, на спине, на бёдрах, везде. Старая карта боли. Проститутка смотрела на него без отвращения, навидалась.

Он лёг сверху. Вошёл, сухо, грубо. Она поморщилась, но ничего не сказала. Он начал двигаться. Быстро, механически. Без поцелуев, без ласк, без единого слова. Просто тело в тело. Просто трение. Просто физиология.

Я грязный. Я всегда был грязным. Она права.

Он закрыл глаза и представил белую кожу. Светлые волосы. Запах ромашки.

Нет.

Он открыл глаза. Под ним чужая женщина. Старая, уставшая. Она смотрела в потолок. Ждала, когда он закончит. Он кончил быстро. Скатился, лёг рядом. Дыхание частое. Пот на лбу. Проститутка встала, подошла к умывальнику, подмылась. Надела халат.

— Добавишь за ночь?

— Нет.

— Тогда я пойду.

Она ушла. Герман остался лежать в чужой постели, в чужом поту, в чужом запахе. Закрыл глаза.

Я грязный.

_____

Он проснулся в полдень. Голова гудела. Во рту вкус пепла и виски. Он спустился в бар, выпил стакан воды, затем снова виски. Есть не хотелось. Хотелось забыться.

Днём в клубе было пусто. Несколько пьяниц, дремлющих за столиками. Пианистка сменилась, теперь играл старик с трясущимися руками. Мелодия та же, что вчера.

Герман сидел и пил.

Три дня. Семьдесят два часа. Она сейчас у них. Романов показывает её матери. Мать оценивает. «Хороший таз, сможет рожать». «Узкие бёдра, надо откармливать». «Кожа бледная, но это благородно». Он стоит рядом и улыбается. Имеет право. Он жених. А я цербер. У меня нет права даже думать о ней.

Он выпил ещё.

Вечером клуб наполнился. Пришли матросы с портового района, пришли рабочие с фабрик, пришли такие же, как он, грязные, мятые, сломанные. Дым, шум, смех. Герман сидел в углу и смотрел.

В этот раз он выбрал молодую. Очень молодую, лет девятнадцать, может, двадцать. Худая, почти плоская, с синяком на запястье. Она назвалась Машей. У неё были испуганные глаза и привычка вздрагивать от резких звуков. Новичок. Недавно в этом бизнесе.

— Ты страшный, — сказала она, когда он подошёл.

— Знаю.

— Но я пойду. Только не бей меня, ладно?

— Не буду.

Комната была такая же, как вчера. Он разделся. Она смотрела на его шрамы с ужасом, ещё не привыкла. Разделась неуверенно. Легла, сжавшись в комок.