— Ты можешь войти.

Тишина. Затем дверь открылась, без скрипа, без колебаний, ровно на ту ширину, чтобы его плечи вошли в проём.

Он стоял на пороге.

— Слушай меня внимательно, — Эля заставила себя смотреть ему прямо в глаза. Подбородок вздёрнут. Пальцы сжаты в кулаки, чтобы не дрожали. — Ты животное. Пёс, которого посадили на цепь у моей двери. Твоё место снаружи. За дверью. В коридоре. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу тебя слышать. Я хочу забыть о твоём существовании.

Она глубоко вдохнула.

— Когда я ем, ты стоишь за дверью. Когда я сплю, ты стоишь за дверью. Когда я моюсь, ты стоишь за дверью. Ты не входишь сюда без моего разрешения. Ты не смотришь на меня. Ты не дышишь. Ты пустое место. Понял?

Он молчал. В его глазах ни злости, ни обиды. Вообще ничего. Как будто она разговаривала с чучелом.

— Ты понял? — повторила она громче.

— Да, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, прутья мешали нормально говорить, искажали звук. — Я понял.

— Тогда пошёл вон.

Он вышел, не поворачиваясь к ней спиной, отступая шаг за шагом, пока не исчез в темноте коридора. Пёс, который знает, что нельзя поворачиваться к хищнику хвостом. Хотя хищником здесь была не она, и они оба это знали.

Дверь закрылась.

Эля выдохнула. Опустилась на край кровати. Руки дрожали, она спрятала их в складках юбки. Никто не должен видеть её слабость.

Особенно он.

_____

Принесли ужин.

Прислуга, щуплая, бесцветная женщина с испуганными глазами, вкатила столик на колёсах и так же бесшумно исчезла. Эля посмотрела на поднос: фарфоровая супница, серебряная ложка, ломтики белого хлеба на льняной салфетке, стакан воды. Ни ножа. Ни вилки. Даже супа налили ровно столько, чтобы не захлебнуться, если она решит утопиться в тарелке.

Клан продумал всё.

Желудок сводило от голода, её не кормили почти сутки. Но стоило Эле поднести ложку ко рту, как она снова услышала его дыхание. Хриплое. Размеренное. Живое. Он стоял за дверью, молча, как ему и было приказано, но ей казалось, он здесь. Рядом. Заглядывает через плечо.

Кусок не лез в горло.

Она жевала хлеб механически, не чувствуя вкуса, и думала: что делает сейчас этот пёс? Слушает, как она глотает? Считает, сколько раз звякнула ложка о фарфор? Смотрит ли он вообще на дверь, или ему всё равно?

Суки. Собаки. Псы.

Она не знала, кого ненавидит больше, его, Клан, отца за то, что умер и оставил её здесь.

Суп она выпила через силу, глотая неразогретым. Остальное не тронула. Откатила столик к двери, подальше от себя. Пусть убирают.

— Эй, — позвала она, не обращаясь к нему по имени. — Ужин закончен.

Тишина. Потом едва слышное движение за дверью. Не вошёл. Ждал, пока уберут посуду.