Он сжал кулаки.

— Я смотрел, как ты плачешь, и хотел убить себя. Потому что я ничего не могу. Я пёс на цепи. Я функция. Охранять. Стоять. Молчать. Не вмешиваться. Я не должен чувствовать. Но я чувствую. И это самое страшное наказание. Хуже разряда. Хуже карцера. Хуже всего, что со мной делали.

Он закрыл лицо руками. Посидел так минуту. Потом опустил руки и снова посмотрел на неё.

— Я даже коснуться тебя не могу без боли. Может, это и правильно. Может, так и надо. Чтобы я не забывал, кто я. Чтобы помнил своё место. Свою грязь. Свою пустоту. Ты говоришь, нет пустоты. Есть. Просто ты её заполнила. Ты вошла и заполнила всё. Каждый угол. Каждую трещину. Каждую дыру. А теперь тебя заберут. И пустота вернётся. И я не знаю, что я тогда буду делать. Может быть, просто лягу и сдохну. Может быть, пойду в яму и позволю убить себя. Может быть, напьюсь «пыли» до смерти. Я не знаю.

Он замолчал. В комнате было тихо. Только дыхание Эли, ровное, спокойное. Она спала. Или делала вид, что спит. Он не знал.

— Две недели, — прошептал он. — А потом всё. Меня переведут. Тебя увезут. Я больше никогда тебя не увижу. Может, это к лучшему. Может, так правильно. Ты забудешь меня. Выйдешь замуж. Родишь детей. Будешь жить. А я... я останусь здесь. Или в другой яме. Или в другом особняке. Охранять другую принцессу. Но другой принцессы не будет. Потому что принцесса только ты. Одна. Единственная.

Он опустил голову. Плечи дрогнули, не от слёз, от бессилия. «Пыль» уходила, оставляя после себя пустоту, ещё глубже, чем прежде.

— Я не могу тебе это сказать. Днём не могу. Ошейник. Контракт. Приказы. Страх. Но ночью... ночью, когда ты спишь... я могу. Ты не слышишь. Ты никогда не узнаешь. Как я приходил. Как сидел здесь. Как говорил с тобой. Это мой секрет. Мой единственный секрет. Единственное, что у меня есть.

Он замолчал. Поднял голову. Посмотрел на неё. Она спала. Веки не дрогнули. Дыхание ровное. Он встал, поправил одеяло, она не шелохнулась, и вышел.

_____

А Эля не спала.

Она лежала с закрытыми глазами, но слышала каждое слово. С первого до последнего. Она проснулась, когда он вошёл в комнату, почувствовала его запах, услышала его шаги, такие неровные, заплетающиеся. Он был не в себе, она поняла это сразу. Когда он укрыл её одеялом, она замерла, боясь выдать себя. Когда он сел на стул, она затаила дыхание. Когда он заговорил, она перестала дышать совсем.

И теперь она лежала, глядя в темноту под закрытыми веками, и слушала. Слушала, как он говорит, что ненавидит её, и понимала, что это значит. Слушала, как он говорит, что она заполнила его пустоту. Слушала, как он говорит: «Принцесса только ты. Одна. Единственная». Слушала, как он говорит: «Я люблю её», не этими словами, но она слышала их между строк. Они были в каждой паузе. В каждом вздохе. В каждой дрогнувшей ноте его хриплого шёпота.