Он прошёл мимо своей каморки в подвале, но не остановился. Ноги сами несли его к её спальне.

Дверь была приоткрыта. Он заглянул.

Эля спала, свернувшись калачиком на своей кровати. Одеяло сползло на пол. Волосы разметались по подушке, светлые, спутанные. В лунном свете из окна её лицо казалось совсем юным, беззащитным. Одна рука свесилась с кровати, та самая, которой она касалась его щеки.

Он вошёл.

Медленно, стараясь не шуметь. Поднял одеяло с пола. Укрыл её, осторожно, едва касаясь. Она не проснулась. Только вздохнула и повернулась на другой бок, подтянув колени к груди. Он взял стул, тот самый, на котором сидел все эти ночи, и поставил его в углу. Сел.

«Пыль» почти отпустила. Осталась только лёгкая дымка в голове, как туман над рекой. И странная, неестественная ясность. Все барьеры рухнули. Все замки сломались. Мысли, которые он гнал от себя месяцами, вырвались на свободу и теперь кружили в голове, как стая воронов.

Он смотрел на Элю и думал. Думал отчётливо, ясно, будто кто-то нашёптывал ему на ухо.

Вот она. Спит. Завтра она проснётся, и до свадьбы останется тринадцать дней. Послезавтра двенадцать. А потом всё. Её увезут. Наденут белое платье. Поведут к алтарю. А вечером он отведёт её в спальню. Звукоизолированную. И сделает то, о чём говорил. И я ничего не смогу сделать. Я буду стоять и смотреть. Или меня переведут. И я даже смотреть не смогу.

Я больше никогда не увижу, как она играет на фортепиано. Никогда не услышу, как она ставит чай. Никогда не почувствую тепло её руки через перчатку.

Никогда.

Он наклонился вперёд. Облокотился на колени. Смотрел на неё, на спящую, беззащитную, ничего не знающую.

И заговорил.

Шёпотом. Не для неё, для себя. Просто чтобы выплеснуть то, что копилось месяцами. Месяцами. С первого дня.

— Я тебя ненавижу, — прошептал он. Голос был хриплым, тихим, почти неслышным. — Боже, как я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что ты живая. Настоящая. Чистая. За то, что ты смотришь на меня и не отводишь глаз. За то, что ты трогаешь мои шрамы и говоришь: «Это не страшно». За то, что ты ставишь мне чай. За то, что ты считала мои шаги, пока меня вели в карцер. За всё.

Он замолчал. Дыхание перехватило. «Пыль» ещё действовала, она развязала язык, сломала внутренний замок, который держал всё это взаперти долгие месяцы.

— Ты не понимаешь, — продолжил он. — Ты смотришь на меня и видишь человека. А я не человек. Я цербер. Я зверь. Я грязный. Я убивал. Голыми руками. В ямах. Без правил. Я делал такое, о чём ты даже не слышала. Я брал шлюх, старых, молодых, толстых, худых, чтобы забыть тебя, и не забывал. Я пил, чтобы не думать о тебе, и думал ещё больше. Я смотрел, как он трогает тебя, и хотел убить его. Разорвать голыми руками. Зубами. Через намордник.