— Ты под «пылью», — сказала она. — Я вижу. Глаза как стёкла. Я такое люблю. Под «пылью» мужики нежные. Не грубые. Не как обычно, — она провела рукой по его плечу. — Я сделаю хорошо. Мягко. Тебе понравится.

— Мне не нужно «хорошо». Мне нужно забыть.

— Все так говорят. А потом просят «хорошо». Я знаю.

Она расстегнула платье. Под ним было простое бельё, дешёвое, застиранное, с торчащей ниткой на бретели. Она была худая, рёбра проступали под кожей, ключицы торчали остро. Одна грудь чуть меньше другой. На животе шрам. Может быть, от операции. Может быть, от ножа. Она не стеснялась.

Герман смотрел на неё и думал об Эле. Об её руках, тонких, но не таких измождённых. Об её ключицах, изящных, а не выступающих. Об её коже, чистой, без шрамов. О том, как она касалась его щеки.

Нет. Не думай. Не сейчас. Ты для этого сюда пришёл. Чтобы не думать. Чтобы забыть. Чтобы вытрахать её из головы.

Нина легла на диван. Протянула к нему руки.

— Иди сюда, — сказала она. — Я тёплая.

Он разделся. Рубашка на пол. Штаны туда же. Она смотрела на его тело, шрамы на груди, шрамы на спине, шрамы на бёдрах, рваный рубец на боку. Её глаза чуть расширились, но лицо осталось спокойным.

— Ты красивый, — сказала она.

— Я страшный.

— Страшный, это когда внутри пусто. А у тебя внутри не пусто. Я вижу.

Он лёг сверху. Она была податливой, тёплой, пахла дешёвым мылом и табаком. Он вошёл в неё и начал двигаться. Медленно. Механически. Закрыл глаза. «Пыль» делала всё далёким, нереальным. Как будто это происходило не с ним. Как будто он смотрел на себя со стороны, на грязного цербера, который трахает проститутку, чтобы забыть женщину, которую не может тронуть.

Нина стонала, не наигранно, а устало, почти лениво. Её руки гладили его спину. Пальцы натыкались на шрамы, обводили их, не боясь. Он двигался и думал.

Я грязный. Я всегда был грязным. Я беру эту женщину, а думаю о другой. О той, которую не могу коснуться. О той, которая выходит замуж через две недели. О той, которая считала мои шаги. О той, которая сказала: «Ты заполнил всё».

Я заполнил всё. А теперь меня выпотрошат. Её увезут. И ничего не останется.

Он кончил быстро, без удовольствия. Скатился с Нины, лёг на спину. Пот заливал глаза. Дыхание было хриплым, частым. Нина потянулась, как кошка, и прижалась к его боку. Её пальцы легли на его грудь, туда, где сердце.

— Ты странный, — сказала она. — Я многих видела. Ты не такой, как они.

— Я такой же. Грязный.

— Грязные не плачут.

— Я не плачу.

— Не сейчас. Но ты плакал. Недавно. У тебя глаза красные.

Герман не ответил. Нина помолчала, потом приподнялась на локте и заглянула ему в лицо.