«Пыль» ударила не сразу.

Сначала только горечь в горле, едкая, химическая. Он закашлялся. Потом онемение: язык стал чужим, губы потеряли чувствительность, кончики пальцев покалывало. А потом волна.

Тёплая, мягкая, обволакивающая. Она поднялась откуда-то из живота, растеклась по венам, заполнила грудную клетку, поднялась к голове. Мысли замедлились. Боль ушла. Не только та, что всегда жила в изуродованной челюсти. Не только та, что гнездилась в шрамах на спине, в разбитом колене, в плече, которое плохо срослось после ямы. Ушла и другая боль, та, что поселилась внутри с тех пор, как он впервые увидел Элю. Ревность. Бессилие. Страх. Тоска. Всё ушло. Остался только покой.

Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Комната поплыла. Красный свет лампы стал мягче, глубже. Тени на стенах задвигались, задышали. Он слышал своё сердце, медленное, гулкое, как барабан где-то вдалеке. Он слышал музыку из зала, искажённую, растянутую, как будто пианино играло под водой. Он слышал голоса, обрывки фраз, смех, ругань. Всё это было далеко. Не с ним. Не здесь.

Я грязный. Я всегда был грязным. Я убивал руками. Я жрал сырое мясо в ямах. Я брал женщин, не глядя им в лицо. Я цербер. Я зверь. Я функция. Во мне нет ничего.

Но она... она смотрит на меня. Она ставит мне чай. Она говорит: «Я хочу видеть твоё лицо». Она говорит: «Ты заполнил всё». Она говорит: «Я считала твои шаги». Как я мог заполнить всё? Я пустой. Я оболочка. Я никто.

Кроме неё.

Он открыл глаза. Потолок качался. Трещины на штукатурке складывались в узоры, то ли в карту, то ли в лицо. Её лицо. Он моргнул, видение исчезло. Остался только грязный потолок.

Я люблю её. Я люблю её. Я люблю её.

Я никогда не говорил этого. Даже мысленно. Но сейчас говорю. Потому что «пыль» сломала замки. Потому что я больше не могу держать это в себе. Я люблю её. Светлую. Чистую. Живую. А она выходит замуж через две недели. И я ничего не могу сделать.

Он закрыл глаза.

_____

Дверь открылась. Он не заметил, когда она вошла, может быть, он задремал, может быть, «пыль» так растянула время. Но вот она стояла на пороге, высокая, худая женщина в дешёвом красном платье. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Усталые глаза, накрашенные синими тенями. Острые ключицы. Запястья тонкие, с синяками, не от клиентов, от жизни. Она была новенькой. Он не видел её раньше.

— Ты заказывал? — спросила она. Голос низкий, с хрипотцой.

— Нет.

— Бармен сказал, тебе нужно. Я Нина. Можно войти?

Она вошла, не дожидаясь ответа. Села на край дивана. Посмотрела на него, на шрамы, на перекошенный рот, на провалы зубов, на стеклянные от «пыли» глаза. Не поморщилась. Её лицо осталось спокойным, даже сочувственным.