Герман наблюдал за всем этим со своего поста у двери. Он видел, как она мечется между примерками, консультациями и визитами к будущей свекрови. Видел, как она возвращается из этих визитов, бледная, молчаливая, с затравленным взглядом. Видел, как она сидит у окна по вечерам и смотрит в сад, на голые ветки, на серое небо, на птиц, которые уже начали возвращаться с юга. Видел, как она ставит чай, два стакана, как всегда, и как её рука задерживается на его стакане на секунду дольше, чем нужно. Видел, как она играет на фортепиано, теперь только «Светлый дом», снова и снова, будто эта мелодия была единственным, что держало её на плаву.

Они не говорили о том, что случилось между ними. Не касались друг друга. Не оставались наедине без намордника, она больше не просила, понимая цену. Карцер и разряд научили её осторожности. Но что-то изменилось в воздухе между ними. Что-то стало плотнее, горячее, опаснее. Он чувствовал это каждый раз, когда она проходила мимо, её запах, её тепло, её почти-касание. Каждый раз, когда их взгляды встречались, и она не отводила глаз. Каждый раз, когда она ставила перед ним стакан чая, уже не «лишний», а его собственный, с трубочкой, заранее приготовленный.

Она ждала свадьбу как приговор. Он ждал вместе с ней.

_____

За две недели до свадьбы всё стало невыносимо.

Романов приехал с очередным предсвадебным визитом, на этот раз с матерью. Старуха выплыла из автомобиля, как дредноут, в чёрном платье с бриллиантовой брошью, и сразу начала распоряжаться. Она ходила по особняку, как хозяйка, трогала шторы, проверяла сервизы, заглядывала в шкафы, цокала языком, глядя на простую мебель. Эля следовала за ней тенью. Герман следовал за Элей.

— Девочка бледная, — сказала старуха сыну за обедом, не утруждая себя говорить в третьем лице. — Это плохо. Перед свадьбой нужно сиять. Ты уверен, что она здорова?

— Здорова, матушка. Просто волнуется. Все невесты волнуются.

— Волнуется, пусть пьёт капли. У меня есть рецепт. Проверенный. После свадьбы ей понадобятся силы. Много сил.

Она усмехнулась, и Герман увидел в этой усмешке что-то такое, от чего захотелось сломать ей челюсть. Он стоял у стены и считал вдохи. Раз. Вдох. Два. Выдох. Три. Вдох. Четыре. Выдох.

После обеда Романов улучил момент. Эля вышла в коридор, просто чтобы глотнуть воздуха, просто чтобы на минуту сбежать от старухиных глаз, и он настиг её там. Прижал к стене. Герман был в трёх шагах. Он видел, как Романов наклонился к её уху, как его рука скользнула по талии вниз, на бедро, как пальцы сжали ткань платья. Эля замерла, превратившись в камень.