— Две недели, — прошептал он достаточно громко, чтобы Герман слышал. — Считайте дни, дорогая. Я уже приготовил для вас спальню. Особенную. Звукоизолированную. Вам понравится.

Он ушёл. Старуха проследовала за ним к автомобилю. Эля осталась стоять у стены, прижимая ладонь к тому месту, где только что была его рука. Герман подошёл, впервые за долгое время сам, без её просьбы. Она подняла глаза. В них не было слёз. Только пустота. Та самая пустота, которую он так хорошо знал в себе.

— Две недели, — сказала она. — Ты слышал про спальню?

— Слышал.

— Ты что-нибудь можешь сделать?

— Нет.

— Тогда просто постой рядом. Просто постой.

Он стоял. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Между ними было полшага. Он чувствовал запах её волос, ромашка, чай, и ещё что-то новое, горькое. Обречённость.

— Мне нужно выйти, — сказал он.

Эля открыла глаза.

— Куда?

— В город. Мне нужно кое-что.

— Опять?

— Да.

— Ты вернёшься?

— Вернусь.

Она кивнула. Он ушёл.

_____

Он солгал. Ему не нужно было «кое-что». Ему нужно было забыться. Заглушить то, что рвалось изнутри. Сломать себя настолько, чтобы перестать чувствовать.

Клуб «Ад» встретил его красным полумраком и запахом опиума.

Герман вошёл, снял намордник у входа, сунул в мешок. Лицо открыто, шрамы, перекошенный рот, провалы зубов. Он не прятался. Здесь все были уродливы, кто снаружи, кто внутри. Бармен, тот же сутулый старик с бельмом на глазу, узнал его и молча налил виски. Герман выпил залпом. Попросил ещё. Выпил и это. Третий стакан он взял с собой в угол, сел за свой обычный столик и долго смотрел на янтарную жидкость, не притрагиваясь.

Он не хотел пить. Он хотел другого.

«Пыль» продавали в дальней комнате, за бархатной шторой. Герман знал эту комнату. Он бывал здесь раньше, до Клана, до ошейника, когда ещё дрался в ямах и глушил боль всем, что попадалось под руку. Он поклялся не возвращаться. Но сегодня, сегодня клятвы не имели значения. Сегодня он слышал голос Романова: «Звукоизолированную. Вам понравится». И этот голос звучал в голове громче любых клятв.

Толстяк за шторой, лысый, потный, с золотыми зубами, узнал его сразу.

— Цербер! Давно не заходил. Я думал, ты завязал.

— Обычную дозу.

Толстяк приподнял бровь.

— Обычную? Ты выглядишь так, будто тебе нужно больше.

— Двойную.

— Двойную? — толстяк присвистнул. — Это сильно. Очень сильно. Ты уверен?

— Деньги есть. Давай.

Он заплатил, бумажки лёгкие, грязные, мятые, заработанные кровью в ямах, взял пакетик и ушёл в дальнюю комнату, ту, что сдавали почасово. Комнатушка была крошечной: продавленный диван, ржавый умывальник, тусклая лампа без абажура, обои в бурых пятнах. Он сел на диван. Пружины скрипнули под его весом. Высыпал серый порошок на тыльную сторону ладони, туда, где кожа была чище, без шрамов. Поднёс к лицу. Втянул носом. Раз. Второй. Третий.