Я пустил коня в размашистую рысь, выезжая из балки прямо на гребень холма. Больше не было нужды прятаться в оврагах, глотать пыль в низинах и вздрагивать от каждого крика перепелки. Мы шли по знакомой, набитой копытами и колесами телег дороге. Лукьян ехал следом, но его нервозность никуда не делась. Он постоянно ёрзал, поправлял трофейную саблю, которая то и дело норовила ударить его по бедру, и оглядывался на каждое колыхание ковыля. Для него эта открытость была сродни самоубийству — он еще не чувствовал, что аура опасности сменилась аурой дома.

На горизонте, там, где небо начало наливаться предзакатным золотом, проступила тонкая, темная полоска леса. Я узнал этот изгиб речной поймы еще до того, как увидел блеск воды. Каждый бугор, каждый овражек здесь был прошит в моей памяти. Вот он, силуэт старого дуба на холме — он стоит, раскинув узловатые ветви, словно старый часовой.

Воздух изменился. В него вплелись тонкие, едва уловимые нотки человеческого жилья. Запахло навозом, сухим сеном и — я готов был поклясться чем угодно — дымом от моей бани. Тот самый густой, смолистый дух, который невозможно спутать ни с чем. Кони, почуяв близость конюшен и овса, прибавили шаг сами, без малейшего понукания. Мой рыжий мерин довольно всхрапнул, вытягивая шею и прядая ушами.

— Слышишь? — я обернулся к Лукьяну, чувствуя, как лицо растягивается в какой-то безумной, почти детской улыбке. — Кони домашний уют почуяли. Они не врут.

На гребне соседнего холма внезапно возник темный силуэт. Всадник. Одинокая фигура на фоне пылающего неба застыла, словно влитая в седло. Через мгновение левее появился второй. Я замер, придерживая поводья. Хмм… Чуть сутулые плечи, папаха, сдвинутая на самый затылок, длинная пика, торчащая в небо. Казачий дозор. Наши.

Я почувствовал, как в груди что-то мелко и часто задрожало. Я поднял правую руку, вытянув ладонь вперед — старый, как сам этот мир, жест. «Я свой. Я с миром». Наши татарские сапоги и жилетки могли бы говорить об обратном, но мы с Лукьяном старались быть убедительными.

Дозорные пошли на сближение. Сначала медленным шагом, настороженно, готовые в любой момент рвануть сабли из ножен или вскинуть пищали. Один из них вырвался вперед, пришпорив коня. Он щурился, пытаясь разглядеть в двух оборванцах в татарской экипировке хоть что-то знакомое. Я не двигался. Просто сидел в седле, позволяя ему рассмотреть себя.

Расстояние сократилось до двадцати шагов. Всадник придержал коня, и я увидел молодое, обветренное лицо, густо заросшее рыжей щетиной. Глаза парня расширились, он подался вперед, почти ложась на шею лошади. Я узнал его. Игнат. Тот самый вороватый новобранец, которого я когда-то учил уму-разуму после ярмарки. Парень, который грезил о бабах и воинской славе, теперь смотрел на меня так, словно увидел выходца с того света. Его челюсть медленно поползла вниз, а лицо из красного стало землисто-бледным.