Мои пальцы, огрубевшие от глины и мозолистые от поводьев, нашли её лопатки, и я прижал Беллу к себе так сильно, что услышал, как прерывалось её дыхание. Мне плевать, что на мне грязная, вонючая татарская безрукавка, что я сам сейчас был похож на лешего, вылезшего из болота. Всё это — шелуха. Главное, что её сердце колотилось о мои рёбра, быстро и отчаянно, как пойманная птица. В этот момент я кожей чувствовал, что круг замкнулся. Одиссея закончилась.

Внезапно она отстранилась, но только для того, чтобы начать бить меня кулаками по груди. Удары её маленьких кулачков пришлись по плечам, по ключицам, по натруженным мышцам. Она колотила меня изо всех сил, вкладывая в эти толчки всю свою ярость, накопленную за месяцы безнадёжного ожидания.

— Ты… ты… скотина! — выкрикивала она сквозь рыдания, и каждое слово давалось ей с трудом, захлёбываясь в слезах. — Я же… я же думала… я всё это время думала, что всё, Семён! Что ты там сгинул, в этом проклятом лесу! Похоронила тебя, слышишь? Похоронила! Хотя… и верила, надеялась на чудо… Камешки раскладывала…

Я не защищался. Я стоял, опустив руки, и принимал эти удары как высшую награду, как заслуженную епитимью. Пусть бьёт. Каждое попадание её кулака — это доказательство того, что я жив, что я здесь, что всё это не галлюцинация измученного жаждой и голодом мозга. Я только крепче перехватил её за талию, чувствуя, как её хрупкое тело содрогается от беззвучных, рвущих душу рыданий. Её голова бессильно упала мне на плечо, и я ощутил, как горячая влага её слёз моментально пропитала мою и без того мокрую одежду.

Казаки вокруг нас внезапно затихли. Эти суровые мужики, привыкшие к крови, смерти и грубым шуткам, сейчас вели себя на удивление деликатно. Кто-то нарочито громко хмыкнул в густую бороду и отвернулся к конюшням, делая вид, что крайне заинтересован состоянием лошадиных зубов. Кто-то прятал понимающую улыбку, поправляя папаху. Остап, наш угрюмый есаул с вечно свинцовым взглядом, вообще отошёл на три шага в сторону. Он задрал голову вверх, сосредоточенно изучая вялые сумеречные облака, будто там, в небесной выси, прямо сейчас разворачивалось решающее сражение. В этом молчаливом отступлении — высшая форма уважения, на которую способна казачья вольница. Они дали нам эти несколько минут тишины, признавая моё право быть просто человеком, а не командиром.

Я мягко отстранил Беллу от себя на длину вытянутых рук, придерживая её за плечи. Нужно было увидеть её. По-настоящему увидеть. Она похудела, скулы заострились так, что лицо стало казаться совсем крошечным, а под глазами залегли глубокие, тёмные тени — свидетельство бессонных ночей, проведённых в ожидании вестей, которых не было. Но взгляд… тот самый взгляд, яркий, пронзительный, живой, он не изменился. Он прошил меня насквозь, до самых костей, выжигая остатки галерного праха из моей памяти.