Лавр, тот упрямый и ворчливый казак, подошёл к нам. Он молча протянул Лукьяну объёмную кружку, от которой исходил густой аромат знатной медовухи. Толмач на секунду замер, глядя на это подношение как на яд, но потом встретился со мной взглядом, решился и сделал длинный, жадный глоток.

— Добро пожаловать, братец, — басил Лавр, забирая кружку обратно и сам прикладываясь к ней. — Коли Семён за тебя слово молвил — значит, наш. Пей, не стесняйся, у нас тут гостям не отказывают.

Атаман Максим Трофимович поднял руку, и гул во дворе мгновенно стих. Он смотрел на меня с прищуром, в котором смешались и гордость, и какая-то хитринка.

— Ну, раз жив и не привидение, — начал атаман, и в его голосе слышалась командирская властность, — завтра на кругу доложишь по всей форме: где был, что видел у турков и как у татар под носом коней увел. А сегодня… сегодня, казаки, пьём! За то, что Семён вернулся… с того света… живым и здоровым! И за то, что острог наш снова в полной силе!

Двор взорвался таким одобрительным рёвом, что с крыши ближайшего куреня слетели встревоженные воробьи. Всё пришло в движение. Кто-то уже катил из амбара пузатый бочонок, пытаясь выбить затычку прямо на ходу. Ерофей резал огромный кусок вяленого мяса широким ножом прямо на старом мясницком бревне. Я стоял посреди этого управляемого хаоса, смотрел на суету, на радостные лица своих людей и чувствовал, как внутри наконец-то воцарилась тишина. Настоящая тишина. Я действительно наконец-то проснулся после бесконечного кошмара и вернулся в семью. Готов был повторять себе это снова и снова…

«Семья…» — сказал я мысленно себе голосом и интонацией Доминика Торетто.

Белла снова взяла меня за руку. Её пальцы вцепились в мою ладонь намертво, почти до боли, и я понимал — она не отпустит меня сегодня ни на шаг. Да и на всю оставшуюся жизнь, если честно, тоже. Я чувствовал тепло её руки, ощущал уверенность в каждом её движении, и эта мысль наполняла меня спокойствием, какого я не знал с того самого дня, когда покинул эти стены.

Пока я стоял, вдыхая запах волос Беллы, краем глаза уловил движение. Из-за угла ближайшего куреня, едва не зацепив плечом бревенчатый сруб, вывалилась фигура, которую невозможно было спутать ни с кем. Огромная, квадратная глыба мяса и костей, облаченная в засаленный зипун. Физиономия, обычно мрачная, как осеннее небо над Доном, выражала запредельное потрясение.

Бугай шёл медленно, его походка была непривычно грузной, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Он двигался так, будто боялся, что слишком резкое движение разрушит это наваждение, и я снова исчезну, растворюсь в горячем мареве степи. Его глаза на широком, обветренном лице моргали с частотой пулемёта, отказываясь принимать картинку. Детина замер в пяти шагах от меня, и я увидел, как его огромные кулаки судорожно сжимались и разжимались.