— Я вернулся, — сказал я, и мой голос прозвучал сипло, надтреснуто и как-то по-дурацки буднично для такого момента.

Горло сдавило тугим узлом, и больше ни одного слова вытолкнуть из себя я не мог. Да и нужны ли они? Все мои управленческие навыки ведения переговоров, вся моя столичная болтливость из прошлой жизни — всё это сейчас казалось мелким и никчемным. «Я вернулся» — в этой фразе уместились и ледяные шторма, и гончарный круг Мехмеда, и вкус… хмм… сусличьего мяса в степи.

Белла схватила мою правую руку обеими ладонями. Она прижала мою ладонь к своей щеке — мозолистую, покрытую сетью свежих ссадин и застарелых шрамов кожу к своей мокрой, пылающей от слёз щеке. Я чувствовал, как её слёзы текли по моим пальцам, горячие и живые. Она закрыла глаза, просто вдыхая запах моей руки, словно убеждаясь в моей реальности через осязание.

В тот момент я внезапно вспомнил, что находился здесь не один. Чуть в стороне, придерживая за поводья наших взмыленных коней, стоял Лукьян. Посадский выглядел тогда как живое воплощение неловкости. На его измождённом лице читалось крайнее смущение человека, который по чистой случайности оказался на чужом, глубоко личном празднике. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза, и казалось, был готов провалиться сквозь землю прямо там, во дворе острога.

Я мягко высвободил руку из пальцев Беллы. Сделал шаг к толмачу, который за эти недели стал мне ближе любого брата, и с силой взял его за плечо. Развернул Лукьяна лицом к толпе казаков, всё ещё стоявших полукругом в ожидании объяснений.

— Это Лукьян! — я повысил голос так, чтобы он разнёсся по всему двору. — Посадский из-под Белгорода. Мы с ним вместе прошли турецкий ад — галеру, виноградники и те проклятые горы! Одной верёвкой связанные плыли по холодному морю целую версту…

Лукьян вжал голову в плечи под сотнями пристальных взглядов, но я его не отпустил.

— Слушайте меня, братцы! Без этого человека я бы сейчас здесь не стоял. Он — мой человек. Слышите? Мой! Кто решит его обидеть, словом ли, делом ли — будет иметь дело лично со мной. И спрашивать я буду строго.

Лукьян стоял, часто хлопая глазами, и на его сером, обветренном лице медленно проступила густая краска. Он не привык к таким представлениям, всю жизнь старался оставаться в тени, переводить чужие слова и не высовываться. Но казаки отреагировали именно так, как я надеялся. Толпа одобрительно загудела, кто-то весело выкрикнул приветствие, а рослый детина в рваном чекмене хлопнул Лукьяна по спине так, что тот едва не уткнулся носом в гриву лошади.