Чтобы не зависеть полностью от моих «натюрмортов» на листах, так как в побеге важна скорость, я прокручивал этот маршрут снова и снова, доводя до автоматизма каждый поворот, пока сквозь редкие прорехи в камышовой крыше не начал сочиться мутный серый свет анатолийского утра. Завтра пятница. Завтра всё решится.

* * *

Четверг начался со штатной, осточертевшей колотушки по медному котлу. Звук разорвал туманную утреннюю тишину, ударив по нервам. Я заставил себя медленно, неохотно подняться с продавленной циновки, натягивая на лицо привычную маску сонной, тупой покорности. Мышцы затекли от ночного холода, но я запретил себе резко потягиваться или разминать плечи. Раб должен просыпаться с трудом, словно сама жизнь для него — бремя.

Взяв плетёную корзину, я побрел к ручью. Влажный горный воздух обжигал легкие, под ногами хрустели мелкие камешки. Я опустился на колени у кромки воды, погружая руки в ледяную жижу. Ледяная вода привычно свела пальцы. Каждое мое движение было отрепетировано до звериного автоматизма. Сгрести породу, откинуть пучок водорослей, бросить ком на дно корзины. Но сегодня под этой механической рутиной бурлило глухое возбуждение.

Я чувствовал себя беглым зеком, который переоделся в форму надзирателя и идет прямо через главный КПП. Любая микроперемена в мимике, чересчур быстрый шаг, слишком осмысленный взгляд — всё это могло стать смертным приговором. Я уговаривал себя, что это обычная паранойя на фоне дикого предстартового стресса. Что стражам плевать на мои внутренние метания. Но инстинкты орали об обратном, заставляя контролировать каждый вдох.

Следом за мной из-под навеса выполз Лукьян. Его появление заслуживало отдельной театральной премии. Толмач волочил ноги с таким исступленным усердием, что монотонное шуршание его подошв и глухое позвякивание нашей проволочной «модернизации» разносились по всему двору. Он ссутулился, превратившись в вопросительный знак, нарочито кряхтел, театрально хватаясь за поясницу одной рукой.

— Ох, матерь заступница… — скулил он сквозь зубы достаточно громко, чтобы услышал зевающий стражник. — Проклятое железо, все жилы вытянуло…

Он играл роль вконец измождённого каторжника настолько органично и самозабвенно, что у меня самого на секунду мелькнула мысль: а не сломал ли он себе чего по-настоящему? Стражник у конюшни, лениво жующий свой завтрак, скривился от отвращения. Охранник отломил жесткий огрызок вчерашней лепешки и швырнул его прямо в пыль под ноги Лукьяну, словно облезлой дворовой псине. Толмач тут же юркнул в грязь, жадно подхватил подачку и спрятал за пазуху, продолжая униженно кланяться.