Мехмед в это время, скорее всего, сидит за своими любимыми расчётами, прикидывая барыши от следующей партии глазурованных мисок и вина. Доклад охранника обрушивается на него как ушат ледяной воды. Я представил, как его лицо, ещё секунду назад спокойно-довольное, мгновенно превращается в маску ледяной, первобытной ярости. Он не кричит сразу. Нет, такие люди сначала замирают. А потом следует взрыв. Хозяин сносит со стола чернильницу, она с сочным стуком бьётся об стену, разлетаясь мириадами брызг по белёной штукатурке. Короткие, хлёсткие команды режут воздух. В считанные мгновения во дворе начинается контролируемый хаос: охранники вылетают из караулки, проверяя оружие, кто-то в спешке седлает мулов, а вольеры оглашаются хриплым лаем сторожевых псов.

Лично вижу, как Мехмед залетает под наш навес. Он не смотрит на посуду. Он ищет, бросается к куче тряпья в углу и вышвыривает оттуда кандалы Лукьяна. Железо звякает о землю, выставляя напоказ отсутствие штифтов. Мехмед опускается на колени, пальцы его дрожат, когда он касается свежих следов от зубила на металле. Его глаза сужаются до микроскопических щёлок. Он понимает всё. Всю глубину нашего «смирения».

В моем воображении Мехмед даже вскидывает руки к небу, готовый взреветь от досады, как какой-нибудь злодей из старого стереотипного боевика девяностых: «Ну почему-у-у⁈». Я невольно хмыкнул, осознав, что слишком увлёкся режиссурой в собственной голове. Реальность была куда прозаичнее и опаснее. Мехмед — прагматик. Он быстро сообразит, что Семён не раз уходил к ручью и выше по склону, а значит, тропа к перевалу была изучена вдоль и поперёк. Погоня будет направлена именно сюда. Более того, он наверняка отправит гонцов к соседям и в прибрежные поселения, чтобы перекрыть нам кислород на подступах к морю.

Юсуфа сейчас нет в усадьбе, он где-то внизу, в деревне. Но гонец на добром коне долетит до него за пару часов, не больше. И тогда этот пёс сорвётся с цепи с удвоенной энергией, мечтая поквитаться за свою челюсть и за подорванное доверие хозяина.'

Я ощутил этот сигнал тревоги не мозгом, а где-то на уровне спинномозговых рефлексов. Интуиция, заточенная годами выживания, буквально орала, что время форы истекло. Я поднялся, не доев последний кусок лепешки, и заткнул бурдюк за пояс.

— Хватит рассиживаться, — бросил я Лукьяну, чувствуя, как внутри натягивается стальная струна готовности. — Нутром чую — они уже на хвосте. Либо на тропу вышли, либо собак спускают. В любом случае нам нельзя расслабляться. Давай, толмач, поднимай свои кости. Ноги в руки и вперёд.