— Слушай, Семён… — Лукьян оторвался от массажа своих припухших, покрасневших коленей и посмотрел на меня с какой-то детской надеждой. — Как думаешь, сколько нам ещё до большой воды топать?

Я привалился спиной к камню, продолжая методично жевать сухую корку и одновременно сканируя ушами окружающий лес. Каждый шорох, каждый треск ветки под лапой какого-то невидимого зверя или птичий щебет вплетались в мою внутреннюю карту угроз.

— Если Никос не придумывал, то к ночи должны спуститься к предгорьям, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, без тени сомнения. — А оттуда до берега — ещё полдня бодрого марша. Но спать мы не будем, Лукьян. Пойдём всю ночь. Нам нужно максимально разорвать дистанцию.

Именно сейчас, когда солнце перевалило за воображаемый зенит, я кожей почувствовал, как в усадьбе Мехмеда закрутились шестеренки неизбежного, основываясь на привычных моделях поведения там. Я буквально видел эту сцену перед глазами, словно смотрел кино на ускоренной перемотке.

'Обед закончился. Кто-то из стражников, сыто отдуваясь и вытирая жирные пальцы о штаны, лениво поплёлся в сторону нашей гончарной мастерской. Возможно. Представляя наиболее неблагоприятный сценарий для нас, чтобы не расслабляться. Скорее всего, это был кто-то из тех ленивых парней, что привыкли видеть в нас бессловесную мебель. Юсуфа ведь нет, присматривать некому.

Охранник заглядывает под навес, ожидая услышать привычный скрип гранитного круга или увидеть спину Лукьяна, согнутую над корытом. Но под крышей царит тишина. Лишь жирная муха назойливо жужжит над недоделанным кувшином, который я оставил на маховике. Миска с мутной водой, обрезки глины на полу — мой натюрморт «отошедшего мастера» всё ещё работает, создавая иллюзию присутствия. Турку не сразу приходит в голову мысль о побеге — мы ведь были такими покорными, такими полезными. Он просто садится в тень, привалившись к столбу, и ждёт, лениво ковыряя в зубах щепкой. Минуты капают, как кровь из глубокой раны.

Потом он, вероятно, зовёт второго. Начинаются неспешные поиски. Они заглядывают в конюшню, в хлев, и даже на виноградник, лениво переругиваясь между собой. Обходят ручей вдоль и поперёк, то место, где бы обычно бываем для работы. Тревога ещё не проснулась, она лишь ворочается где-то на задворках их сознания холодным сквозняком. Но всё же Лукьяна нет в корыте уже слишком долго, а берег ручья пуст. Первый настоящий холодок страха за собственную шкуру ползёт по их спинам. Они начинают суетиться, движения становятся резкими. Один из них, понимая, что дело пахнет жареным, срывается на рысь и бежит к хозяйскому дому.