Последний участок пути мы одолели в состоянии контролируемого аффекта. Страх, подгоняемый близостью спасения, гнал нас наверх.

Мои ноги механически чеканили шаг, находя опору даже там, где ее быть не должно. Лёгкие со свистом втягивали разреженный горный кислород. Плотный лес позади начал стремительно редеть, деревья становились ниже и корявее.

Впереди, рассекая бездонное, кристально чистое небо, показалась зубчатая, каменистая линия гребня.

Мы выскочили на узкую седловину между двумя острыми скальными зубцами. Резкий порыв холодного, свободного ветра тут же ударил мне в лицо, трепля грязную ткань рубахи.

Я ухватился за ледяной каменный выступ и выпрямил спину. Впереди, за линией хребта, раскинулся совершенно иной мир. Длинный, кажущийся бесконечным склон уходил вниз, утопая в массиве темного, густого леса. Где-то там, за этой зеленью, лежало побережье.

Лукьян дотащился до седловины спустя тридцать секунд. Он даже не пытался встать на ноги. Толмач рухнул на четвереньки, его сухое тело скрутило жестоким спазмом, и он выблевал содержимое своего пустого желудка прямо на серые камни.

Стресс и колоссальная физическая перегрузка взяли свою цену. Я не торопил его. Молча снял с пояса кожаный бурдюк, вытащил деревянную пробку и подождал, пока спазмы отпустят несчастного. Затем протянул ему емкость.

Лукьян жадно схватил бурдюк. Он запрокинул голову, высоко поднял кожу и начал лить воду прямо в пересохшую глотку, стараясь не касаться общего горлышка побелевшими губами. Вода смывала кислый привкус рвоты и пыль.

Он отложил пустую емкость и вытер рот разорванным рукавом. Когда он поднял на меня лицо, я увидел метаморфозу. В его зрачках не осталось ни капли рабской покорности или иссушающего страха. Там пылало дикое, неистовое ликование зверя, который наконец-то разорвал стальные клещи капкана.

Его потрескавшиеся губы скривились, и из горла вырвался хриплый, скрипучий, лающий смешок.

Я отвернулся от него и бросил последний, короткий взгляд назад, через плечо. Долина Дикмен, с ее аккуратными террасами и белыми домами, окончательно потонула за горным барьером. Усадьба Мехмеда, злобный профиль Юсуфа и скрипучие гончарные круги перестали существовать. Этот этап выжжен дотла.

Я позволил себе скупую, злую усмешку. Мои пальцы машинально скользнули к груди, нащупывая амулет Беллы под тканью.

— Мы перевалили, посадский, — бросил я негромко в завывающий ветер. — Теперь только вниз. К морю. Обратной дороги нет.

* * *

Спуск по северному, судя по сырости и тени, склону хребта оказался той ещё проверкой на прочность моих многострадальных коленей. Если подъём выжимал из лёгких последние капли кислорода, то теперь каждый шаг отдавался тупым, вибрирующим ударом в суставах. Тропа здесь была ощутимо шире, набитая за десятилетия копытами мулов и мозолистыми ступнями пастухов, но это не делало её безопасной. Она извивалась серпантином, карабкаясь по крутым каменным ступеням, где одно неосторожное движение или скользкий участок осыпи могли превратить нас в два бесформенных мешка с костями, летящих к подножию.