Я не спешил ошарашенно. Бежать, имея за спиной добрый десяток килограммов хрупкой глазурованной валюты, было бы верхом идиотизма. Мы двигались ровным, размеренным шагом. В руках у меня материализовался длинный, суховатый сук — я подобрал его на гребне и превратил в подобие посоха. Эта палка стала моей третьей точкой опоры, позволяя прощупывать шаткие камни и переносить часть веса при прыжках через расщелины. Контроль. Полный, тотальный контроль над каждой точкой соприкосновения подошвы с грунтом. Только так можно выжить в этих горах.

Лукьян, который на перевале выглядел как покойник, внезапно обрёл второе дыхание. Видимо, чистый воздух свободы подействовал на него лучше любого нашатыря. Спуск нагружал совсем другие группы мышц — бёдра и икры горели, но для его худощавого, жилистого тела это оказалось проще, чем штурмовать вертикальные стены. Посадский шагал за мной след в след, словно привязанный невидимой нитью. Он обеими руками прижимал мешок к груди, баюкая наши кувшины как самое дорогое сокровище на свете. В его глазах больше не было той мутной пелены отчаяния, только сосредоточенность человека, который впервые за долгое время видит цель.

Лес на этой стороне хребта разительно отличался от тех зарослей, из которых мы только что вырвались. Здесь было гуще, темнее и как-то… мокрее. Могучие стволы деревьев, чьи названия я вряд ли бы вспомнил даже под пыткой, были плотно обвиты густым, тёмно-зелёным плющом. На камнях, валяющихся вдоль тропы, лежали толстые, пружинистые подушки изумрудного мха, глушащие каждый наш шаг. Воздух пропитался ароматами сырой коры, прелой листвы и грибного перегноя. Солнечный свет сюда почти не дотягивался, запутываясь в плотных кронах, отчего чувство времени начало медленно размываться, утекая сквозь пальцы. Я ориентировался только по направлению длинных, вытянутых теней и по нарастающему журчанию ручья, который мы успели пересечь уже дважды, шлёпая по ледяной воде.

К середине дня мы спустились достаточно низко, чтобы вековая чаща начала сдаваться, уступая место небольшим полянам, залитым тусклым, рассеянным светом. Удача улыбнулась нам в виде родника, бьющего прямо из-под огромного замшелого валуна. Вода была пронзительно холодной, она мгновенно сводила зубы и заставляла виски пульсировать от ледяного укола, но мы пили жадно, припадая к струе как к источнику жизни. Я наполнил бурдюк до самого горлышка, плотно забив пробку. Достал из мешка одну из припасенных лепёшек. Хлеб подсох и стал жёстким, как подошва сапога, но мы жевали его медленно, смакуя каждую крошку и экономя запасы.