В их досье легло немало чужого. В том числе следы особенно деятельных агентов разведки и самого Аймана. Пара старых ошибок, несколько слишком заметных финансовых линий, несколько неудобных имён — всё это теперь надёжно переписывалось под фамилию Менелдин. Победа не была полной, зато имела правильный вкус: густой, терпкий, с примесью чужой крови и хорошей бухгалтерии.
В боковом коридоре из тени вынырнул один из писцов, вернее, из тех, кто числился писцом, а на деле писал чужими чернилами и в нужные уши:
— Вы от канцлера, господин? — прошептал он. — В «Ночной звезде» сегодня новая партия работников. Один из них, как говорят, может понравиться… начальству.
Айман задержал взгляд на собеседнике чуть дольше обычного. Этого хватило: услышал, понял, уже принял решение. А теперь исчезни. Писец склонил голову, но промедлил:
— Там ещё список. Мотыль советует обратить внимание на пару зиратских танцовщиц. Говорит, у них редкое сочетание пластики и гибкости взглядов. Кажется, ваша племянница могла бы дать им рекомендацию.
Фраза была подана так вежливо, что оскорбиться означало признать, что понял. Айман прошёл дальше без единого слова.
В собственный кабинет он вошёл так же тихо. Комната не требовала внимания: всё в ней жило по ритму хозяина. Поэтому письмо, лежавшее на самом краю стола, бросалось в глаза сразу. На конверте тонкий рисунок ириса, выведенный акварельной, почти трепетной линией. Мотыль, конечно, выбрал его не случайно. Цветок, чьи лепестки, по его словам, «напоминают либо детскую акварель, либо то, что видно только в самых доверительных позах». Вызов был подан с претензией на изящество: достаточно красиво, чтобы впечатлить, и достаточно развратно, чтобы никто не подумал о ботанике.
Айман отметил почерк, стиль, контур. Мотыль ничего не делал просто так. Если сунул это под дверь, значит, страхуется. Мелкий подонок, под каждым жестом которого лежат три отступных, и каждое подписано чужой рукой. Таких не направляют. Таких терпят до момента, когда становится скучно. Письмо он раскрыл на весу, небрежно и точно. Взгляд скользнул по строкам быстро, но без спешки: строки сами по себе имели меньше значения, чем их расположение.
Начали.
Кузен Айрис, Таргон. Чистота, достойная витрины. Пустота, вычищенная до хрустящей белизны. Именно в таких бессодержательностях обычно прячут самое интересное. Айрис и Таргон между собой почти не сообщались, зато оба ревностно переписывались с некой вдовой Ассэ. Прекрасной, между прочим, женщиной. Умершей, правда, два года назад в узкой кровати, под восклицания соседей о её благонравии и своевременном уходе.