Он не знал, кто она, но теперь придётся выяснить.
В девушке угадывалась родовая точность Калнартирионов, которую в этом доме хранили с упорством одержимых архитекторов: от женщины к женщине, через поколения, как тайный код. Внутренний каркас, милостиво допускающий буйные каштановые кудри, видимо, в виде исключения. Айман ничуть не удивился бы, узнав, что даже имя её начинается на «Мар» и звучит как родовое клеймо, поставленное на право присутствия в этом саду, за этим столом, в этой жизни.
Она сидела, склонившись над книгой, и бережно придерживала страницы кончиками пальцев. Лёгким скользящим движением вела по гравюре, словно помогала взгляду не заблудиться в деталях. Айман подошёл ближе, чем позволяли приличия: не посмотреть было бы уже не оплошностью, а добровольным отказом от разведданных.
Взгляд скользнул по странице, и всё встало на свои места.
«Четырнадцать ночей и три дня». Нара. Узнаваемо до последней запятой: и гравюра, и шрифт, и эта сладострастно-философская интонация, где автор с лексическим мастерством профессионального сводника ловко смещает жанр из откровенной порнографии в «изящную словесность для думающих людей». В Миреноре имя считалось полулегальным, псевдоним был на слуху, особенно у юных барышень, которым внезапно становилась любопытна прикладная физиология чувств.
Айман и сам когда-то приобрёл пару экземпляров этого душещипательного чтива с академическим равнодушием коллекционера. Такие книги ничего не говорят об авторе, зато с пугающей откровенностью исповедуют читателя. А эта читательница, судя по всему, исповедовалась Нару со всей страстью неофитки, открывшей для себя, что буквы могут складываться не только в слова.
На гравюре мужчина в расстёгнутом жилете, видимо, чтобы гортань не стесняла чувств, нависал над дамой, которая полусидела, расплавившись в позе, не сумевшей выбрать между гравитацией и экстазом. Губы её приоткрылись в выражении, которое на языке художников называлось «предсмертный хрип страсти», а на языке медиков — «непроизвольный спазм лицевой мускулатуры». Одна рука вцепилась в край стола с отчаянием, будто мебель была последним якорем в море разбушевавшихся гормонов, другая зависла в воздухе, напрочь позабыв о своём анатомическом назначении. Грудь изобразили ровно на один штрих больше, чем требовал вкус, а сосок вывели с педантичной методичностью, словно художник составлял протокол осмотра вещественного доказательства.
Мужчина держал даму за бедро уверенно, без иллюзий, по-хозяйски, и одновременно направлял серебряный подсвечник туда, куда здравый смысл, воспитание и законы физики давно отказались заглядывать даже из чистого любопытства.