Он не был груб, в этом и заключалась главная угроза. Его подчеркнутая вежливость давно перестала быть нейтральной и превратилась в инструмент тонкой настройки. Алый прилив под ушками, бесполезные попытки вернуть дыхание, полуприкрытые глаза, где дрожал первобытный ужас перед ситуацией, из которой нельзя выйти без потерь. Всё это было слишком выразительно, чтобы упустить.
Он шагнул ближе, сузив дистанцию до точки, где отступление превращалось бы в публичное признание поражения. Не касаясь, разумеется. Зачем портить момент грубой физикой, когда остальное работает безотказно?
— Позвольте, — произнёс он с предупредительной мягкостью и, не дожидаясь ответа, протянул руку к книге.
Пальцы легли на край страницы. Он не вырвал книгу — он убедил её сдаться. Том послушно скользнул ниже, и разворот раскрылся перед ними, словно нарочно подгадал момент. Её покраснение расползлось по шее. Плечи опустились, будто на них внезапно обрушилась тяжесть всех непрочитанных, но уже осуждённых книг мира.
Та же неутомимая пара, та же гротескная симметрия страсти, только теперь поза стала вертикальной, юбка — горизонтальной, а книжная полка выполняла роль оси, вокруг которой вращался весь этот литературно-анатомический театр. Мужчина, по-прежнему обладатель благородной шевелюры и полного отсутствия стыда, к литературе как таковой, судя по выражению лица, утратил интерес ещё на первых страницах и теперь искал счастья в иных плоскостях.
— Видите ли, — продолжил Айман с пониманием лекаря душ, выслушивающего историю, как пациент совершенно случайно оказался на крыше с голубями и без штанов, — ни один грех не начинается с аннотации. Обычно всё начинается с красивой обложки и обещания литературного открытия. А заканчивается, как видите, неожиданными вопросами к композиции.
Айман склонился ближе, ровно настолько, чтобы голос звучал лично, чтобы дыхание касалось, но не обжигало. Он не тронул девушку, и это было чистой стратегии: прикосновение всё испортило бы, разрушив тонкую грань, на которой держалось её смущение.
— Приятно видеть юную даму, столь уважительно относящуюся к литературе, — произнёс он почтительно. — Особенно к той, что подчёркивает сугубо прикладные, я бы даже сказал, анатомические аспекты человеческих взаимоотношений. Наблюдать за читательским вкусом в естественной среде обитания, признаться, почти как изучать повадки редких животных, только без риска быть съеденным.
Он выпрямился медленно, со смакованием, словно менял ракурс наблюдения и переводил сцену из комедии положений в нечто более сложное. Теперь он смотрел на неё сверху с интересом: результат известен заранее, но процесс всё ещё интригует.