— Сними, — сказал он низко. — Немедленно.
— Это подарок от моего почти-жениха. Как можно снять его в вашем присутствии? Невежливо. Будет, о чём рассказать внукам, — Айрис повернулась к нему, чуть откинулась на спинку сиденья, будто ждала этой реплики с самого утра и теперь была довольна пунктуальностью судьбы.
— Сними.
— Или считайте это биркой на товаре, который вы обменяли на политическое согласие, — продолжила она уже суше. — В любом случае брошь на законном месте.
Айман подался вперёд. Взгляд его упал на гранаты, врезавшиеся в тёмную ткань у её груди. Рука поднялась, и на мгновение Айрис поняла: он действительно снимет украшение сам, без уважения к дорогому безвкусию дома Харилен. Она перехватила его запястье, только остановила — спокойно и точно.
— Я сказала: брошь останется.
— Я не спрашивал, что ты сказала.
— Очень узнаваемый стиль общения. Его наверняка преподают всем мужчинам, уверенным, что мир — это их письменный стол.
В его лице что-то замкнулось. Исчезли лишние оттенки, осталась цельность намерения. Он вывернул руку без грубости, но с лёгкой силой, что её ладонь соскользнула, и в следующее мгновение уже он держал её запястье. Айрис не успела опереться. Он рванул её к себе,коротко, резко, без театрального размаха, и она оказалась у него на коленях, одной рукой упершись в его плечо, другой всё ещё пойманная в его захвате.
— Вы же понимаете, что так ничего не решается, — выдохнула она. Голос дрогнул едва заметно, и это взбесило её сильнее самого рывка. — Ни брошью, ни запястьем.
— Решается, — ответил Айман почти беззвучно. — Просто ты привыкла считать правила своими.
— Вы слишком высокого мнения о себе, — прошипела Айрис, глядя прямо ему в лицо. Она попыталась дёрнуться, доказать, что может. — Вы правда думаете, что я вас хочу?
— Думаю? — Айман чуть склонил голову. — Нет. Знаю.
Внутри у неё что-то резко щёлкнуло. Ярость поднялась сразу: на него, на себя и на эту проклятую близость, которая слишком часто заставляла её нарушать собственные правила. Особенно на его отвратительную правоту, произнесённую с философской наглостью, будто мир был обязан подтвердить его выводы официальной печатью.
Айрис подалась вперёд первой, резко, почти ударом. Поцелуй вышел злым, горячим, больше похожим на объявление войны, чем на уступку. Она вложила в него весь свой вызов и странную, опасную потребность, которую он в ней будил.
Айман ответил мгновенно, будто ждал именно этого не один день. Его ладонь легла ей на талию твёрдо, с уверенностью, давно просчитав все её ходы наперёд. Поцелуй углубился, превратившись в настоящий интеллектуальный спор двух воль: каждый толчок языка, каждый прикус был вопросом и ответом одновременно. Оба понимали — первым проиграет тот, у кого раньше собьётся дыхание и сдастся контроль.