— Я не проигрываю, — выдохнула она, дрожа, но всё ещё с вызовом. — Я просто позволяю тебе думать, что уступаю. На полхода.
— Осторожно, змейка. С такими «полходами» можно внезапно оказаться подо мной по-настоящему.
— Ой, дядя… вы всё обещаете, — Она прикусила губу, глаза блеснули.
Айман зарычал без слов и поцеловал её глубоко, жадно, и карета, город, блокада, Харилены, Калдорон и вся налоговая политика Миренора на несколько долгих мгновений перестали иметь какое-либо историческое значение. Айрис впилась пальцами в его плечи, потом запустила их в волосы, притягивая ближе, будто хотела одновременно удержать и задушить. Его дыхание сбилось первым, едва заметно, но она поймала этот миг. Улыбнулась прямо в поцелуй, злорадно, победно:
— Поймала, — прошептала она ему в губы.
— Не радуйся раньше времени.
И именно в этот момент за стенкой кареты раздался бодрый голос Марилен:
— Кучер! Вы там не заснули? Я уже всё!
Они отпрянули одновременно — резко, бесшумно, почти без паники. Маска вернулась на лица быстрее дыхания, для обоих она давно была органом выживания. Айрис села у стенки, одёрнула юбку, пригладила волосы и тут же распахнула окно, впуская холодный воздух. Ради запаха, который слишком честно рассказывал, чем здесь занимались вместо обсуждения травяных мазей. Айман уже сидел прямо, руки спокойно сложены, лицо усталое и благопристойное, будто последние минуты он посвятил исключительно размышлениям о кризисе поставок и моральном падении речных лордов. Брошь Калдорона лежала между ними на сиденье, нелепая, красная, разоблачённая.
Айрис схватила её в последний момент и застегнула криво, но достаточно убедительно. Дверца распахнулась. Марилен влетела внутрь сияющая, с пакетами, свёртками, сумевшая в день экономического краха добыть пирог. Для неё это, вероятно, и была форма государственного служения.
— А что вы такие хмурые? — спросила она радостно. — Я купила черёмуховый пирог, только из печи. Запах какой! Вот, держи, дорогая. И мази взяла. Ну что, вы поругались?
Айрис приняла свёртки с безупречной невинностью и чуть улыбнулась:
— Нет, тётушка.
Айман скользнул по ней взглядом — будто ненароком, краем глаза, но случайности в нём было меньше, чем скромности в Мариленином списке покупок. Только холодное, обжигающее восхищение. Айрис выдержала безупречно: ровный голос, спокойные руки, лёгкая усталость на лице. Карета, его руки, её пальцы в его волосах, жаркое дыхание у кожи — всё ушло под тонкий лак светской благопристойности. Она сделала из румянца усталость, из напряжения — воспитанную сдержанность, из лжи — обычный семейный выезд за пирогом. Поверил бы каждый. Кроме него.