Айрис вцепилась в его ворот, сминая ткань. Он отпустил её запястье, но это не было уступкой, лишь сменой рычага власти. Его ладонь скользнула ниже и остановилась на бедре поверх ткани, сдержанно, почти прилично. В этом прикосновении читалось всё: и знание её тела, и обещание большего, и тихое, почти нежное превосходство того, кто умеет ждать.
В карете пахло кожей, пылью, её духами, его дыханием и черёмуховым пирогом, который ещё даже не вошёл, но уже, кажется, испортил сцене трагическую чистоту.
— Только не вздумай потом сказать, что я тебя соблазнила, — выдохнула Айрис хрипло, оторвавшись на долю секунды. Айман почти коснулся её губ своим дыханием.
— Ты занимаешься этим с минуты, как вошла в мою жизнь. Просто иногда делаешь вид, будто ведёшь бухгалтерию.
— Значит, у меня талант к многозадачности.
Он усмехнулся и снова поцеловал её. На этот раз медленнее. Опаснее. Айрис ответила с яростной жадностью, в которой было слишком много злости, чтобы признать желание, и слишком много желания, чтобы прятаться за злостью. Она двигалась ближе, сама, хотя ещё минуту назад собиралась держать дистанцию, как крепость. Рука Аймана поднялась к застёжке броши, и Айрис резко перехватила его пальцы.
— Нет.
— Упрямая.
— Это моё главное приданое. Остальное вы уже почти поделили.
Он посмотрел на неё так, что у неё пересохло во рту. Потом медленно накрыл её ладонь своей и вместе с ней потянул застёжку. Брошь отстегнулась тихо, буднично для символа, из-за которого у двоих взрослых людей чуть не сгорела карета. Айман положил украшение на сиденье рядом, небрежно, будто гранаты стоили не дороже пуговицы.
— Вот теперь лучше.
— Ты чудовищно ревнив для человека, который сторговался.
— Я многое успеваю.
Она рассмеялась коротко, зло, прямо ему в губы, и этот смех окончательно сорвал остатки равновесия. Айман уложил её на мягкое сиденье кареты быстрее, чем она успела найти новую колкость. Навис сверху и замер на грани, где ещё можно было остановиться, но уже невозможно делать вид, что ничего не происходит. Айрис смотрела на него снизу вверх, раскрасневшаяся, злая, прекрасная в своей готовности драться даже когда тело само тянулось ближе, предавая её с каждым вдохом.
— Сейчас придёт Марилен, — сказала она, пытаясь наскрести остатки самообладания. Айман склонился к её уху, голос низкий, тёмный:
— Мы услышим шаги. Она не умеет входить тихо даже в собственную мысль.
Айрис зажмурилась, смешок предательски дрогнул, превращаясь в едва сдержанный стон. Унижаться перед ним ещё и чувством юмора было уже слишком. Его губы медленно прошли по её шее, ниже, к краю ворота, оставляя за собой горячую, влажную дорожку. Одна рука твёрдо удерживала талию, вторая — бедро, сжимая его достаточно сильно, чтобы она чувствовала его контроль, и достаточно бережно, чтобы это нельзя было назвать грубостью. В этом и была самая опасная, самая изысканная часть: он держал границу сознательно. Тонко. Безупречно. Зная, что именно так она сдаётся быстрее всего.