— Айман…
— Если просто отпустить, будет сцена. Скандал, слухи, хождение по семьям, исповеди под вино, откровения, где слишком много правды. Если вернётся к родителям, потащит за собой тебя. И Мариэн, — он чуть склонил голову. — Я не собираюсь лишаться ни тебя, ни дочери.
Айрис сжала пальцы на подушке. Он не давил, во всяком случае руками. Каждая фраза была завёрнутой угрозой будущему, аккуратно, почти подарочно. В таком виде в приличных домах подают дурные новости и брачные предложения:
— Так, может, пусть она просто живёт в этой иллюзии дальше? Она дура. В этом даже не вопрос. Но, чёрт возьми, она моя тётка. Сестра моей матери. И твоя жена. Мать твоего ребёнка. Как ты вообще можешь об этом думать?
— Согласен, — кивнул он, будто принимал пункт меню. — Отравление подходит лучше всего: тихо, безболезненно. Я даже постараюсь, чтобы её похоронили в любимом платье. Это лучше, чем ждать, когда она сорвётся и потопит нас обоих из чувства ущемлённого достоинства.
— Айман… — она привстала, облокотившись на подушку. Голос стал ровным, отдел рассудка объявил чрезвычайное заседание, пригласил страх в качестве свидетеля и немедленно ограничил ему время выступления. — Ты говоришь о скандале, будто его можно избежать убийством. Но внезапная смерть жены Первого помощника канцлера — это и есть скандал. Ещё больший. Кровавее. С долгими последствиями. Особенно если она внезапно «ограблена» или «отравлена». Кто, как не ты, знает, как начинают шептаться в таких случаях?
Айман не перебивал. Слушал, будто примерял её слова к уже составленной карте. Айрис посмотрела ему в глаза, совсем близко, и почти ласково качнула головой. Пальцы скользнули по его запястью и выше, по предплечью — легко, почти нежно.
— Сейчас не время, — сказала она. — Ты хочешь приходить ко мне по ночам — хорошо. Ладно. Прекрасно. Но давай незаметно и без жертв. Всё остальное потом. Когда найдётся момент.
— Значит, приходить можно, да? — его голос стал ниже и мягче. Айман сощурился, прицеливаясь к тонкой трещине в её решимости. — Моя змейка. Ты попалась.
— Не обольщайся. Я просто отложила убийство твоей жены на более удобный сезон.
— Вот за это я тебя и люблю. У тебя даже милосердие с календарём.
Айрис хмыкнула, чуть откинулась назад, словно давала фору, а потом сама коснулась его губ, коротко, резко, как укус. Это была не уступка, а подпись под договором, где обе стороны заранее собирались нарушить часть пунктов. Особенно мелкий шрифт, где обычно прячут совесть.
Он перехватил инициативу, но теперь Айрис знала: захват — не единственное оружие в игре. Поцелуй стал глубже, горячее, не оставляя места для красивого самообмана. Его рука скользнула к её талии, пальцы сжали ткань сорочки почти как кожу. Айрис почувствовала, как тело сдаёт крепости, которые разум ещё не успел списать с баланса. У провинции начался мятеж, гарнизон симпатизировал захватчику.