А потом началось выжидание.
Послеобеденное время, когда в канцелярию приходит меньше дел и больше сплетен, стало фоном для нового акта. Сначала в коридорах затопали писцы, секретари, младшие помощники. Кто-то нёс папку, кто-то слух, кто-то тревогу, громко и бессвязно. Канцелярия зашумела, как больной организм, которому сообщили диагноз, но забыли приложить инструкцию по выживанию, перечень ответственных и расписание похорон.
Потом в какофонии прорезался голос Мардона: зычный, напряжённый, поставленный для впечатления, а не для смысла. Он призывал к порядку, спокойствию, последовательности, и каждый окрик только подливал паники. Даже новый начальник Тайной Стражи, амбициозный, почти ровесник Аймана, с ещё не выветрившейся верой в собственную власть и закон, не сумел навести даже тени порядка. Его команды и угрозы тонули в общем гуле, как королевские указы в провинциальной грязи, где всё высокое очень быстро покрывается сапожным следом.
Айман слушал ровно столько, сколько позволяла вежливость. Потом поднялся, распахнул дверь и, не повышая голоса, произнёс:
— Тишина.
Она наступила.
Шум распластался, захлебнулся, рассыпался на обрывки шагов и недоговорённых слов. На один миг канцелярия вернулась к порядку, хрупкому, конечно, как бюджет в руках оптимиста, но достаточному. Айману и этого хватало: кроткий режим стоил дороже длинной речи о власти, особенно когда речь давно заменяла саму власть, как дешёвая позолота заменяет металл и требует, чтобы все делали вид, будто так даже благороднее.
— Господа, — произнёс он негромко, и Мардон невольно дрогнул от тяжести этой спокойной интонации. Взгляд Аймана скользнул по собравшимся: канцлер, начальник Тайной Стражи, пара членов Совета для придания грядущей экзекуции законного аромата. — Прошу в мой кабинет.
Мардон двинулся первым, напыщенно, будто нёс моральную обязанность на собственных плечах и рассчитывал получить за это памятную доску. Спина прямая, шаги широкие, подбородок выставлен, словно тоже состоял на государственной службе и давно требовал пенсию за вредность. Начальник Тайной Стражи последовал молча, но бросил на Аймана короткий взгляд: осторожный, почти невидимый, с уже наметившимся смещением лояльности. Айман отметил. Зафиксировал. Отложил на будущее. Хорошие перемещения чужой души удобнее учитывать до того, как человек успеет объявить их принципами.
В кабинете Мардон занял место у окна, сложил руки за спиной, шумно вдохнул, заставив даже дыхание играть роль аргумента. Он изображал человека, доведённого до предела: терпел, надеялся, взывал к порядку, а теперь, бедняга, вынужден действовать.