Это тоже было очень по-аймановски: при желании выдать собственное наступление за естественный ход истории, а чужой провал за моральную, политическую и интеллектуальную усталость сразу. И ведь, что особенно досадно, он делал это не совсем нечестно. Просто с такой степенью внутренней убеждённости, будто время действительно числилось у него в подчинённых и исправно носило бумаги на подпись.
Канцлер молчал. В его взгляде дрожали остатки статуса. Айман опустился обратно в кресло, будто весь вечер ещё был впереди, будто этот разговор вообще не стоил ему отдельной статьи раздражения.
— И раз ты всё это чувствуешь, я бы на твоём месте задумался: почему ты не можешь это остановить.
— Даже твоя расслабленность — жест, — Мардон стоял, держась за трость уже всей прежней биографией. — Ты сидишь здесь, устраиваешь приёмы, когда столица голодает. Раздаёшь хлеб беднякам, будто это политическая декларация. Интересно, откуда у тебя еда для такой благотворительности?
Айман поднял на него взгляд с ленивым любопытством человека, которому задали вопрос из серии «почему вода мокрая». Потом, разумеется, ответил. И достаточно громко, чтобы Таргон тоже услышал, и достаточно спокойно, чтобы прозвучало как очевидность.
— Канцлеру лучше всех должно быть известно. На дне рождения моей племянницы официально объявят о её помолвке с Калдороном, сыном леди Харилен. Запасы совместные. Семейные: Хариленов, Калнартирионов и, конечно, Эреннэлда. А это, как ты знаешь, край вполне благодатный.
Мардон на миг утратил дыхание. Потом резко выпрямился:
— Ах да. Союз с Севером. Великолепно. Жаль только, что племянницу нельзя раздать дважды. Ты бы пристроил её и на Запад, и продал в Ноктарион, если бы это дало тебе ещё преференций.
Комната обожглась тишиной. Таргон резко распрямился. В нём всё изменилось: осанка, дыхание, взгляд. Он сделал шаг вперёд, и расстояние в кабинете стало ощутимым, как натянутая жила:
— Прошу прощения, — сказал он глухо. — Но вы, канцлер, только что назвали мою кузину товаром. Я не дипломат. Я не политик. Я просто брат, способный сломать вам нос. Без всяких титулов. Статусы пусть подождут в коридоре.
Айман медленно повернулся на голос, будто ждал, где именно треснет тишина. Улыбка появилась тонкая, холодная, как рез:
— В этом доме трогать Айрис — действительно последнее, что стоит пытаться.
Голос не повысился. В нём лежала безжалостная ясность, от которой колени проседают раньше мысли. Мардон сам сорвался взглядом на Таргона и тут же понял лишнее. Парень в углу — не просто секретарь. Семейная связка. Один сидит за столом и консультирует лордов, второй готов ударить за наследницу Эреннелда. Посередине Айрис, новая политическая валюта, упакованная в образ скромной племянницы. Их игра выстроена. Позиции расставлены. Даже вспышка Таргона работала: живая кровь на сухой карте альянса.